Россия и Франция. Сердечное согласие, 1889–1900 - Василий Элинархович Молодяков

Двадцать четвертого февраля (8 марта) 1892 года французский посол в Петербурге граф Монтебелло передал министру иностранных дел Николаю Гирсу совершенно секретную записку следующего содержания. Готовил ее, конечно, не сам Монтебелло — это был продукт коллективного творчества дипломатов и военных:

«Ввиду того, что и Франция, и Россия одушевлены одинаковым стремлением к сохранению мира, настоящая записка составлена исключительно ввиду оборонительной войны, вызванной нападением со стороны военных сил Тройственного союза на ту или другую из этих держав или на обе сразу.

Изложенные ниже соображения исходят из той предпосылки, что Франция и Россия решились применять в отношении друг друга принципы искренней взаимности, иначе говоря, если одна из них подвергнется нападению, то другая немедленно придет ей на помощь всеми вооруженными силами, находящимися в ее распоряжении.

Раз этот принцип принят, то первый вывод, обязательный как для России, так и для Франции, чтобы не уменьшать шансов совместно проводимой кампании, заключается в том, чтобы необходимые меры были приняты в обеих странах тотчас, как только обнаружится опасность. Чтобы провести мобилизацию без задержки, ее надо начать одновременно и во Франции, и в России тотчас же по мобилизации сил Тройственного союза. Так как быстрота является здесь более чем когда-либо важнейшим условием успеха, то необходимо, чтобы ни Франция, ни Россия не подверглись изолированно, хотя бы даже только в течение нескольких дней, объединенному нападению, которое позволило бы их врагам одержать с самого начала решительные успехи или же могло бы оказать неблагоприятное влияние на настроение нейтральных стран.

Однако этой одновременности выступления далеко не достаточно, чтобы обеспечить успех… Соединенные военные силы Франции и России не имеют существенного перевеса над силами Тройственного союза, в особенности если к ним присоединится Румыния. При таких условиях военные силы обеих сторон приблизительно равны, так как если в смысле численности Франция и Россия имеют небольшой перевес, то на стороне Тройственного союза преимущество быстрой концентрации войск. Россия и Франция могут получить шансы на превосходство над своими противниками только при разумном комбинировании боевых средств для общей цели.

Французское правительство проникнуто убеждением, что в подобной войне главное — добиться при помощи всех наличных средств разгрома главного врага. За этим неизбежно последует поражение остальных. Таким врагом является Германия, военная мощь которой превосходит мощь всех ее союзников, взятых вместе, и которая в политическом отношении является главной опорой, душой и центром Тройственного союза. Раз Германия будет побеждена, франко-русские армии смогут сделать с Австрией и Италией все что захотят. С этой точки зрения французский генеральный штаб все приносит в жертву борьбе против Германии…

Резюмируя сказанное, чтобы обеспечить себе наилучшие условия обоюдной защиты, Франция и Россия должны заблаговременно договориться, что по первому сигналу к началу враждебных действий, данному Тройственным союзом, они незамедлительно двинут против Германии все силы, кроме тех, которые должны быть противопоставлены второстепенным врагам. От значения этого второстепенного врага зависят размеры сил, которые необходимо ему противопоставить». Далее шли расчеты, по которым Тройственный союз, включая Румынию, мог выставить в качестве войск первой линии 2810 тысяч человек, а Россия и Франция — 3150 тысяч человек.

По обыкновению тщательно переписав записку в дневник, первый советник МИД граф Ламздорф прокомментировал ее следующим образом:

«Документ излагает точку зрения французского правительства на военную конвенцию, которой оно желало бы дополнить основы согласия, намеченные осенью. Очень любопытный и весьма характерный документ. Я сомневаюсь, чтоб наши военные власти могли согласиться на эти условия. Министр (Гирс. — В. М.) предполагает показать эту записку государю и предложил послу сохранять полную тайну, абсолютную необходимость которой Монтебелло вполне понимает. Доверие к беспокойному и болтливому Моренгейму в Париже в достаточной мере поколеблено. По-видимому, там желают, чтобы переговоры, если они начнутся, происходили в Петербурге. Министр воспользовался этим, чтобы заметить мимоходом, что можно было бы ограничиться обменом мнений и дипломатических сообщений, подобно тому, как это было в сентябре прошлого года, приняв при этом за основание записку, врученную графом Монтебелло, и избежать таким образом всякого рода специальной конвенции. (Это было бы все же выигрышем.) Французский посол не возражал против этой мысли. „Мы работаем в последнее время над очень интересными вещами“, — говорит мне мой дорогой и добрый Николай Карлович».

Днем позже Ламздорф говорил «дорогому начальнику»: «Обязательство, которого они (французы. — В. М.) от нас требуют, дало бы французам карт-бланш на провоцирование конфликтов и авантюр, при которых было бы трудно распознать настоящего зачинщика, а нас это обязало бы оказать поддержку с помощью армии в 800 тысяч человек! Один только факт подобного обязательства отдаст нас в распоряжение французского правительства, которое может ежечасно меняться и перейти в руки фанатических радикалов, которые без зазрения совести, из страха или из расчета, могут продать нас немцам. Стратегическая сторона проекта, конечно, может быть оценена лишь военными, но политическая его сторона представляется весьма опасной. Мы разгромили бы Германию на пользу французам, а они после этого со своей стороны в лучшем случае предоставили бы нам самим управляться с австрийцами и на Востоке, как мы сумеем, не приходя нам ни в чем на помощь».

Министр согласился с этими аргументами и в ответ поведал Ламздорфу о только что состоявшемся разговоре с царем, которого он «нашел весьма возбужденным». Самодержец заявил: «Нам действительно надо сговориться с французами и в случае войны между Францией и Германией тотчас броситься на немцев, чтобы не дать им времени разбить сначала Францию, а потом обратиться на нас. Надо исправить ошибки прошедшего и разгромить Германию при первой возможности». «Когда Германия распадется, Австрия уже ничего не посмеет».

Ламздорф писал дневник для самого себя и для истории, а потому особо не стеснялся в выражениях. Дальнейший ход разговора, записанный со слов министра, выглядит следующим образом:

«Его Величество молол такой вздор и проявлял столь дикие инстинкты, что оставалось лишь терпеливо слушать, пока он кончит.

Гирс: Что же выиграем мы, если, поддержав Францию, мы ей поможем разгромить Германию?

Александр: Как что? А именно то, что Германии не станет и она распадется, как прежде, на мелкие и слабые государства.

Едва ли Германия распадется, когда речь зайдет о ее независимости. Скорее можно предположить, что она сплотится в этой борьбе. Можно предвидеть конец империи и вообще монархического правления в Германии, торжество республиканских и социалистических начал в случае поражения, но возвращение к прежнему порядку вещей немыслимо. Франция в случае успеха, удовлетворенная реваншем, не будет более в нас нуждаться, а враждебное сильное племя останется в нашем непосредственном соседстве вдоль длинной, совсем открытой границы.

Министр обратил затем внимание государя