Россия и Франция. Сердечное согласие, 1889–1900 - Василий Элинархович Молодяков

Поэтому, хотя в договоре, которым связаны между собой державы Тройственного союза, и есть оговорка, допускающая возможность самостоятельного, отдельного той или другой державы действия на свой страх и снимающая в этом случае с прочих договаривающихся сторон ответственность за последствия начатия войны, тем не менее нам не следует принимать этой оговорки в серьезный расчет, ибо сущность Тройственного союза по отношению к России останется всегда неизменной, а оговорка дает лишь удобный для наших соседей способ маскировать действительный объем их соглашения и порождать с нашей стороны колебания и сомнения в минуту самого разрыва.

В начале каждой европейской войны для дипломатии всегда является великим соблазном по возможности ее локализировать и ограничить ее бедствия. Но при настоящем вооруженном и возбужденном состоянии континентальной Европы к подобному локализированию войны России следует относиться лишь с особым недоверием, ибо оно может слишком усилить выгодные шансы не только сомнительных, не открывшихся еще наших врагов, но и колеблющихся союзников (так!).

Сопоставляя вышеизложенные соображения с теми желаниями, которые высказываются относительно заключения конвенции с французской стороны, выясняется следующее:

1) Французы говорят не о союзном договоре, а лишь о военной конвенции, которая определяла бы одновременность мобилизации французской и русской армий и согласованный заранее способ их действий.

Подобного рода акт им представляется наиболее удобным потому, что заключение союзного договора, как и объявление войны, требует разрешения палат (Сената и Палаты депутатов. — В. М.), тогда как мобилизация армии может быть объявлена президентом республики помимо палат, не теряя времени на парламентские прения, которым (палатам. — В. М.) придется затем иметь дело уже с совершившимся фактом.

Такая постановка вопроса кажется вполне сообразной. Имея дело непосредственно лишь с французским правительством, мы ограждаем соглашение от влияния партий, препирательству которых открыт полный простор в палатах. Форма соглашения в виде военной конвенции может быть, следовательно, принята.

2) Что касается одновременности мобилизации армий, то это условие как вполне рациональное не только может, но и непременно должно войти в основу конвенции, только тут предстоит определить случай самой мобилизации.

Французы своим непосредственным врагом считают почти исключительно Германию; Италии они придают лишь второстепенное значение, а к Австрии питают даже некоторые симпатии, продолжая видеть в ней исторического антагониста Германии. Поэтому французы желали бы, буде возможно, заключить с нами конвенцию исключительно на случай войны с Германией.

В известной мере это условие обоюдно выгодно. Но нельзя не заметить, что оно значительно более выгодно для Франции, чем для нас. Заручившись гарантией против самого опасного для нее врага, Франция могла бы в случае войны России с Австриею, возникшей хотя бы по приказу Германии[7], оставаться безучастной и выжидать событий, что могло бы иметь для нас гибельные последствия. При чрезвычайном миролюбии массы французского народа[8] и искусстве германской дипломатии, способной обещанием некоторых уступок удержать хотя бы временно Францию от разрыва, мы были бы предоставлены собственным силам и, конечно, должны были бы тогда бороться не только с Австриею, но и с большею частью сил Германии, а легко может быть — и с другими ее союзниками.

Нам крайне невыгодно появляться на военной арене одним. Наша изолированность всегда будет действовать слишком ободряющим образом на наших противников. Насколько грозные соединенные силы России и Франции могут многих сдерживать от участия в конфликте, настолько же легко может разрастись коалиция против одной России, вынужденной отбиваться на все стороны.

Поэтому едва ли удобно нам заключать конвенцию исключительно на случай войны с Германией. Перед нами стоит тесно сплоченный в военном отношении Тройственный союз. Никоим образом мы не можем себе представить отдельных против нас действий Австрии или Германии. Следовательно, и в конвенции необходимо нам обусловить одновременную мобилизацию армий Франции и России случаем нападения на них не Германии, а какой бы то ни было державы Тройственного союза, считая их безусловно солидарными и нераздельными.

С дипломатической точки зрения может, конечно, подвергнуться критике вытекающее из вышеприведенного условия обязательство России в случае столкновения Италии с Францией тотчас же начать войну на западной нашей границе. Но только этим обязательством можно уравновесить налагаемое и на Францию обязательство тотчас же мобилизоваться и начать войну в случае нападения на нас хотя бы одной Австрии.

Только это условие устраняет всякие экивоки, обеспечивает нас во всех случаях неколеблющимся союзником и ограничивает сферу возможной против нас коалиции.

3) Затем вопрос о согласовании военных действий договаривающихся сторон может быть решен весьма различно.

Так, державы Тройственного союза, насколько известно, взаимно обязались выставкой в определенных случаях определенного числа корпусов. При наиболее, например, вероятном возникновении войны между Австрией и Россией, ко всем силам Австрии должны присоединиться две вспомогательные германские армии (6–7 корпусов) и два корпуса итальянских. Подобно этому и при заключении Россиею конвенции с Франциею может явиться предложение определить взаимное их участие в борьбе известным числом корпусов. Кажется, однако, что подобное определение будет для нас делом неподходящим.

Раз мы будем вызваны на войну, мы не можем вести ее иначе, как всеми нашими силами против обоих наших соседей. Иной войны, кроме самой решительной, которая уже надолго определила бы относительное политическое положение европейских держав и особенно России и немцев, нельзя и мыслить при готовности к борьбе целых вооруженных народов. Начиная же войну по всей западной границе, мы не можем себя связывать условием направить столько-то корпусов или сот тысяч войска собственно против Германии и столько-то против Австрии. Мы должны сохранить за собой полную свободу распределять так свои войска, чтобы нанести решительный удар армиям Тройственного союза. Может быть, для достижения этой цели нам прежде всего придется направить главные силы против Германии как опаснейшего и сильнейшего противника; но, может быть, представится еще более выгодным сокрушить как можно скорее Австрию, чтобы затем легче справиться с изолированною Германиею.

Нам надо сохранить за собой безусловную свободу действий, и потому в вопросе о совместных с Франциею операциях, кажется, наилучшим будет ограничиться лишь общим обязательством: в случае нападения одной из держав Тройственного союза на Францию тотчас же мобилизовать свою армию и начать военные действия против ближайших к нам держав этого союза — Германии и Австрии, требуя и с французской стороны соответственного же обязательства».

Доводы генерала Обручева трудно признать неубедительными: при всем своем франкофильстве и определенной германофобии он в первую очередь думал о национальных интересах и государственной безопасности России. Более всего начальник Главного штаба опасался изоляции нашей страны перед лицом возможной коалиции, а потому настаивал на полной взаимности обязательств двух держав. Дипломатам, по долгу службы предпочитавшим неконкретные, обтекаемые формулировки,