Россия и Франция. Сердечное согласие, 1889–1900 - Василий Элинархович Молодяков
Гирс кратко сообщил Монтебелло, что Александр «в целом одобряет» записку. На сей раз даже Моренгейм призывал не спешить. Двадцать шестого марта (7 апреля) 1892 года он писал из Парижа: «Независимо от того, пойдут ли здесь дела хуже или лучше, я смею думать, что всего осторожнее было бы ограничиться дружественной, но благоразумной выжидательной позицией, так как в первом случае заключение более тесного соглашения, которое недобросовестные люди могли бы использовать нам во вред, представляло бы для нас большую опасность, а во втором случае мы никогда не опоздаем возобновить переговоры в условиях гораздо большей безопасности». Александр III отчеркнул весь этот абзац и на полях депеши посла начертал выразительное: «Да».
Обручев пока не предпринимал активных действий, тщательно работая над экспертизой французских предложений и подготовкой собственных. Тем временем Ламздорф доверил дневнику следующие соображения о военно-политической ситуации: «Наше сближение с Францией и проистекающее отсюда пресловутое равновесие сил в Европе на долгое время упрочивает разделение великих держав на два вооруженных до зубов лагеря, которые постоянно подстерегают друг друга и готовятся напасть друг на друга в ущерб безопасности и благосостоянию народов. Бог знает, не было ли бы для нас лучше понемногу изменить свою тактику?.. Бояться полного разгрома Франции при той материальной мощи, которой она обладает, неосновательно. Насколько бы мощной и вооруженной ни была Германия, в войне она приобретет не „провинцию Франция“, а беспощадного врага, который надолго ее свяжет. Столкновение между двумя этими нациями было бы ужасно, но, быть может, закончилось бы победой над разрушительными элементами, развивающимися внутри каждой из них и угрожающими всему цивилизованному обществу в целом. Наше дело сторона! Вместо того чтобы систематически ссориться с немцами и донкихотствовать в пользу французов, мы должны были бы договориться с ними о нашем нейтралитете, необходимом для нас обоих. Мы могли бы его обещать при условии предоставления нам известной свободы действий на Востоке. Россия могла бы обеспечить себе лучшие условия для быстрого урегулирования своих жизненно важных интересов на Балканах, в проливах и в других местах, своих интересов, от которых зависит ее будущее, мирное развитие ее могущества. После этого нам оставалось бы только заниматься нашими собственными делами, предоставив другим устраивать свои дела между собой».
Тридцатого мая (11 июня) Владимир Николаевич зафиксировал на тех же страницах мнение военного министра Ванновского о том, что «планы генерала Обручева относительно военного соглашения непрактичны и неосторожны. Основания, указанные в документах, которыми мы обменялись с французским правительством в августе 1891 года, вполне достаточны с политической точки зрения. Если военные считают нужным сговориться между собой на случай некоторых возможностей, они должны, во всяком случае, сделать это так, чтобы не скомпрометировать нас каким-либо письменным документом, сохраняя за нами полную свободу действий. Генерал Ванновский, кажется, понял, что целью французов является именно покушение на нашу свободу действий и стремление распоряжаться нами при помощи какого-либо формального соглашения, компрометируя нас в глазах других держав».
Наконец, Обручев подал свою записку, которую Ламздорф 31 мая (12 июня) тоже переписал в дневник, видимо, потратив на это все воскресенье. Этот блестящий образец русской военно-политической мысли, написанный четким, недвусмысленным и в то же время элегантным языком, заслуживает того, чтобы привести его полностью. Для удобства читателя я лишь заменил архаичное «сей» на современное «этот» и «кой» на «который», а также снабдил текст некоторыми примечаниями из дня сегодняшнего, что позволит нам лучше оценить правоту или неправоту «русского Мольтке», причем не только в данном конкретном случае, но и применительно к мировой политике в целом.
Итак, слово Николаю Николаевичу Обручеву:
«В предположении заключения военной конвенции с Францией необходимо прежде всего иметь в виду следующие обстоятельства:
1) Вооружения европейских государств доведены ныне до крайней степени, а мобилизационная их готовность измеряется уже не неделями, а днями и часами. Весь успех борьбы (при равных других условиях) рассчитывается ныне на возможно скорейшей выставке (т. е. выдвижении. — В. М.) возможно большей массы войск и на упреждении противника в действии. Кто скорее собрал свои войска и скорее ударил на неготового еще противника, тот и обеспечивает себе наибольшую вероятность первой победы, за которою облегчается выигрыш и целой кампании. Приступ к мобилизации не может уже ныне считаться как бы мирным еще действием. Напротив, это самый решительный акт войны.
Отсюда тот вывод, что ныне, при неизбежности наступления войны, мобилизация противных сторон должна по возможности происходить одновременно, в один и тот же час, ибо та сторона, которая промедлит хоть сутки, может уже горько за это поплатиться. Слово же „мобилизация“ должно ныне выражать и открытие самих военных действий, хотя бы передовыми отрядами, которые с обеих сторон будут стремиться, обеспечивая мобилизацию и сосредоточение собственных войск, мешать таким же операциям противника.
Невозможность промедления в фактическом открытии войны указывает, что в минуту объявления мобилизации не может быть уже допускаемо никаких дипломатических колебаний. Все решения дипломатии должны быть установлены заранее, с вполне ясным определением военно-политической стороны борьбы.
2) Чтобы в минуту мобилизации дипломатия могла ясно определить, с кем именно мы начинаем войну, необходимо принять в соображение следующее.
При доведенном до крайности военном напряжении Европы, подготовившей миллионные армии со всем необходимым для них военным материалом, трудно допустить, чтобы впредь начавшаяся на континенте война могла бы ограничиться лишь изолированной борьбой между какими-либо двумя государствами. Державы, остающиеся первоначально в стороне, сделаются, несколько ранее или позднее, участниками столкновения: одни открытою силою, другие политическим своим влиянием. Во всяком же случае столкновение закончится общим конгрессом, и на этом конгрессе та сторона будет иметь наибольший вес, которая в данную минуту будет представлять наибольшую силу. Не столько победитель, если он уже истощил свои силы, будет редактировать мирный договор, сколько тот, кто, сохранив свои силы, может грозить новою, выгодною для него войною.
Нашей дипломатии, менее чем всякой другой, возможно рассчитывать на изолированность столкновения России, например, с одною Германиею или с одною Австриею или Турциею. Берлинский конгресс (1878 года, по итогам русско-турецкой войны 1877–1878 годов. — В. М.) был достаточным в этом отношении для нас уроком и научил, кого нам следует считать опаснейшим врагом: того ли, кто непосредственно с нами сталкивается, или того, кто выжидает нашего ослабления, чтобы предписывать потом условия мира (намек
