Россия и Франция. Сердечное согласие, 1889–1900 - Василий Элинархович Молодяков
Слова о «специальных делегатах» имели в виду предложение Моренгейма, сделанное им французам: этим делегатом с русской стороны честолюбивый посол, конечно, видел себя. В Париже были бы этому рады, поскольку барон был готов обещать все что угодно. В дневнике Ламздорф продолжал изливать свое недовольство по поводу излишней предприимчивости посла, о которой узнал частным образом: «Он, по-видимому, полагает, что является обладателем портфеля министра иностранных дел, и кстати и некстати разглагольствует об исключительной важности той миссии, для поручения которой он вызывался (в Петербург. — В. М.). Не открывая еще предмета этой миссии, он создал столько шума и такую рекламу по поводу своей недавней поездки в Россию, что это начинает привлекать общее внимание. Такого рода агент (т. е. представитель. — В. М.) является настоящим бичом. Можно ли при таких условиях добиться какого-либо успеха?»
Историки знают, что после долгого пребывания на посту за границей некоторые дипломаты лучше понимают и даже начинают отстаивать позицию не той страны, которую они представляют, а той, в которой аккредитованы. Случай Моренгейма явно из таких, что было особенно заметно Ламздорфу, не покидавшему центрального аппарата министерства. Многозначительные заявления барона, напустившего на себя необычайную важность, французским газетчикам о взаимных симпатиях и сближении двух стран были с восторгом приняты во Франции и с тревогой в Германии, что, в свою очередь, никак не входило в расчеты Петербурга.
Были основания подозревать за действиями Моренгейма не только профранцузскую ориентацию или любовь к похвалам и почестям. Четвертого (16) сентября Ламздорф занес в дневник сообщение о предложении газеты «Ле Галуа» («Галл»[6]) провести «национальную подписку в пользу российского посла, чтобы преподнести ему в той или иной форме большую дотацию в вознаграждение за усердие, проявленное в деле сближения между обеими странами. Они посмели даже обратиться с подобным предложением к Моренгейму, причем он не проявил ни смущения, ни негодования. Напротив, он делает все возможное, чтобы заслугу во всем происшедшем приписать себе одному, и не видит ничего дурного в том, что французы, которым он служит, оплатят его труды». В свете записанной чуть раньше недоуменной фразы: «Бог знает, откуда у него деньги, у него, который в прежнее время всегда был в долгах!» — многое становится ясным. Артур Павлович действительно был странным послом, но пользовался покровительством «в высших сферах», как уклончиво называли на Певческом мосту императрицу-датчанку. Только в конце 1897 года Николай II смог отправить 74-летнего Моренгейма в отставку, назначив его, как полагалось в таких случаях, членом Государственного совета. Престарелый барон остался жить во Франции и умер в 1907 году всеми забытый. Говорят, за гробом шли только самые близкие люди — его портной и парикмахер. Что касается газеты «Галл», то ее издавал еще более одиозный и авантюрный человек — бывший профессор петербургской Военно-медицинской академии Илья Фаддеевич Цион, о котором речь пойдет в главе, посвященной деятельности французского капитала в России. Нетрудно догадаться, чьи деньги стояли за газетой, а сам Цион был протеже ярого франкофила и германофоба Каткова.
Александр III ответил на встревоженное письмо Гирса, находясь в Копенгагене. Французы и там не оставляли царя в покое, подослав к нему советника своего МИД Жюля Гансена, датчанина по происхождению и приятеля Моренгейма. Однако их излишняя настойчивость не понравилась монарху, несмотря на все его франкофильство. Он велел ограничиться имеющимися пунктами соглашения как «достаточными», никаких действий сверх этого не предпринимать и сохранять все дело в строжайшей тайне, о чем Гирс 4 (16) сентября официально уведомил Моренгейма. Думается, Ламздорф не без удовольствия составлял проект этого письма. Монаршая воля — закон. Но днем позже в Петербург пришла «странная телеграмма» от Эрнста Коцебу, советника русского посольства в Париже: министр иностранных дел Рибо «хотел бы получить от нас указание, что он должен говорить по вопросам внешней политики». «С какой стати мы примем на себя роль вдохновителя речей г. Рибо!» — с недоумением воскликнул Ламздорф и спешно заготовил телеграмму, запрещавшую давать любые «указания» такого рода. Министр охотно подписал и ее.
Окончательную ясность внес приезд Гирса в Париж 7 (19) ноября того же 1891 года, когда министр совершал дипломатическое турне по Европе. Он четко заявил своему коллеге Рибо: «Царь думает, что для текущего момента достаточно основ соглашения, намеченных в августе месяце», — и отказался немедленно вступить в переговоры о военной конвенции, не имея на то полномочий от Александра III, который и сам пока не принял твердого решения.
Посол Гюстав де Монтебелло
Напуганные воинственными речами кайзера Вильгельма, который к месту и не к месту стал вспоминать об обидах, нанесенных его стране… Наполеоном Бонапартом, французы всеми силами продолжали свои попытки воздействовать на Россию. Эту миссию они возложили на нового посла в Петербурге 53-летнего графа Гюстава де Монтебелло, прибывшего туда в конце 1891 года на смену Лабуле. Гирс и Ламздорф видели в нем «человека заурядного, (но) приятного в делах, так как он из хорошего общества и не интриган». Французская республика официально не признавала аристократические титулы, но не возбраняла пользоваться ими в частном порядке. «Супружеская пара Монтебелло у нас в большой моде, — записывал Ламздорф 2 (14) февраля 1894 года. — Посол постоянно получает приглашения на охоту от великих князей и цесаревича. Графиня вошла во все маленькие интимные сборища двора и высшего общества. Это нисколько не мешает милостивому высшему свету говорить, что графиня вышла из-за прилавка магазина, что граф Монтебелло представляет республику, а его жена — Парижскую коммуну! Супруга графа Монтебелло красива, но происходит из семьи богатых торговцев».
Параллельно с дипломатами активные переговоры о заключении соглашения вели между собой и военные ведомства обеих стран. Пора рассказать о них.
Глава третья. ФРАНЦУЗСКАЯ ПАРТИЯ «РУССКОГО МОЛЬТКЕ»: ГЕНЕРАЛ НИКОЛАЙ ОБРУЧЕВ И ВОЕННАЯ КОНВЕНЦИЯ 1892 ГОДА
Кто творит историю — личности или массы? Думающие люди спорят об этом уже не одно тысячелетие и не могут прийти к определенному ответу. Разумеется, ответить на такой вопрос «в целом» невозможно. В частном же случае русско-французской военной конвенции 1892 года несомненна решающая роль одного конкретного человека, без которого никакой конвенции бы не было. Это начальник Главного штаба русской армии генерал-адъютант Обручев, которого современники — одни с восторгом, другие с иронией — называли «русским Мольтке». Как ни относиться к фельдмаршалу Хельмуту-Карлу-Бернхарду Мольтке-старшему, многолетнему начальнику
