Ты сможешь это выдержать? - С. К. Арлетт

Глава 34

ИЗЕЛЬ

— Я всего лишь хотела, чтобы ты защитила маму, — голос Айлы шепчет где-то в тумане, словно растворяясь в воздухе.

Я оборачиваюсь, пытаясь увидеть её лицо, но — пустота.

— Я защищу, Айла, — шепчу я в ответ. — Обещаю.

— Прошло десять лет, Изель. — В её тоне нет упрёка, но он режет не меньше. Напоминание о клятве, которую я дала. — Я ждала, что ты сдержишь слово.

— Сегодня я вытащу её живой, — говорю громче, чтобы она услышала мою решимость. Чтобы поверила.

— Изель! Изель, прошу, проснись!

Я чувствую чьи-то ладони на своём лице — лёгкие пощёчины, старающиеся вернуть меня в сознание.

— Мам? — шиплю я.

Она как призрак. Её некогда яркие волосы превратились в седые и тонкие пряди, лицо осунулось, глаза ввалились. Кожа белая, натянутая, почти прозрачная, кости торчат под тканью. Тридцать лет в заточении оставили на ней отпечаток. Она хрупкая, как стекло, готовое рассыпаться. Но глаза — всё те же. Полные любви и облегчения.

— Изель, — шепчет она. — Не верю, что это ты.

Я обрушиваюсь в её объятия. Её худые пальцы вцепляются в мою спину так, будто боятся отпустить. Я чувствую её рёбра сквозь тонкую ткань — сердце разрывается от этой картины.

— Я здесь, мам, — всхлипываю. — Я здесь.

Она гладит мои волосы:

— Я думала, что больше тебя не увижу. Я думала… что потеряла навсегда.

— Ну разве это не трогательно, — раздаётся ехидный голос Виктора. — Мать и дочь, наконец-то воссоединились. Как трогательно.

Я бросаю на него взгляд, полный ненависти:

— Сгоришь в аду, Виктор.

Он ухмыляется, выходя на свет:

— Уже там, дорогая. И, похоже, ты со мной. — Смотрит на маму. — Благодари, что я позволил вам этот момент. Долго он не продлится.

Я знаю, он прав. Именно поэтому я пришла подготовленной. Может, мои угрозы звучали пусто, но не совсем. Луна знает, что он — «Призрачный Страйкер». Если Ричард спас её, она всё расскажет. И тогда Виктору ничего не останется, кроме как убрать меня.

— Прости, мам, — шепчу я ей на ухо, едва сдерживаясь, чтобы слова не задрожали. Рука скользит в рукав — пальцы нащупывают шприц. Я вонзаю иглу ей в руку. Тело почти сразу обмякает.

Я начинаю задыхаться нарочно, разыгрывая панику:

— Мам? Мам, очнись!

Виктор бросается к ней, отталкивает меня и подхватывает мать на руки:

— Ава, очнись! — кричит, хлопая её по щекам. Но она не реагирует. И не будет — ещё долго. Этого мне хватит.

— Я… я принесу воды, — лепечу, пятясь назад.

— Ладно, иди, — бросает он.

Я выскальзываю в кухоньку. Наполняю стакан водой. Отравить собственную мать… это предательство. Она и так пережила ад, а я добавляю к нему своё. Но я не могу доверять ей. Если бы она решилась убить Виктора, сделала бы это много лет назад. А я не имею права рисковать Ричардом. Даже если готова сдохнуть сама — мать я не трону.

Вода переливается через край. Я выключаю кран, делаю вдох.

Я оглядываю комнату. Виктор умен — слишком умен. Никаких ножей, ничего острого. Даже стакан — стальной. Разбить об его голову? Замедлит, но не вырубит.

Он оборачивается с подозрением.

— Чего застыла? Давай воду.

Я подаю стакан. Он брызжет ей в лицо, но та не просыпается. Я должна вынести её отсюда.

— Почему она не приходит в себя? — ворчит он. Смотрит на меня суженными глазами. — Что ты сделала?

— Ничего! — всхлипываю убедительно. — Я не знаю, почему она не просыпается.

Он не доверяет, но тревога за мать сильнее. Он наклоняется, проверяя пульс. Спиной ко мне. Шанс.

Я ищу хоть что-то. И взгляд цепляется за тяжёлую чугунную сковороду на плите. Я хватаю её, прячу за спиной, подхожу.

— Она в порядке?

— Жива, — бурчит он. — Принеси ещё воды.

Пальцы сильнее сжимают рукоять сковороды. Но если ударю — может, не хватит. Он перехватит и тогда… конец. Я опускаю её и тихо возвращаюсь в кухню.

Снова вода. Каждая секунда тянется, как вечность. Он злится. Я возвращаюсь. Он вырывает стакан, брызжет. Бесполезно.

— Может, ей нужен воздух, — предлагаю. — Слишком долго в четырёх стенах.

— Зачем? — прищуривается он.

— Может, доктор?

— Нет. — Резко. — Просто без сознания. Принеси одеяла.

— Она умирает, — настаиваю. — Что, ненавидишь нас настолько?

Его глаза вспыхивают:

— Она не была бы в таком состоянии, если бы не ты! Ты виновата, что она умирает. Она чуть не погибла, рожая тебя. С тех пор — лишь тень самой себя.

Слова режут, но я отбрасываю вину. Не время жалеть себя. Я знаю — мать для него единственная слабость. Его злость — не про неё. Она про страх потерять контроль.

— Ты же её любишь, Виктор. Не дай ей умереть так, — шепчу я.

Он колеблется.

— Пожалуйста, папа… — слово жжёт горло. Но срабатывает. Вижу, как он меняется.

Папа. Потому что он — не дед. Он — отец.

…Мне было семнадцать, когда мать сказала: Виктор — не только её мучитель, он мой отец. То, что он делал со мной — не «норма», не «жизнь», а насилие. Я тогда не знала. Я не видела другого мира. Не понимала, что отец не должен «любить» так свою дочь.

Виктор укладывает маму на пол и идёт к тайному отсеку. Сердце колотится. Я знаю это место — но никогда не могла открыть. Он копается внутри. Я тянусь взглядом, но ничего не вижу.

Он оборачивается. И у меня застывает дыхание. На руках у него жилет. Обвешанный взрывчаткой.

— Ты, блядь, издеваешься? — выдыхаю. — На хрена это?

— Ты его наденешь, — спокойно отвечает он.

— Ты сошёл с ума? Ни за что!

— У тебя нет выбора. Это единственный способ держать всё под контролем.

— Пожалуйста… — умоляю. — Я никому не скажу. Обещаю.

— Не верю, — холодно бросает он.

— Почему? — выкрикиваю. — Я всё делала, что ты велел. Я просто хочу спасти маму!

— Ты слишком близка к ним. Я не могу доверять.

Мы спорим — и вдруг мать слабо шевелится. Потом снова обмякает.

— Ладно, — выдыхаю. — Я надену.

Он смягчается. Протягивает пальто, и я прячу жилет под ним. Накрывает мать одеялом, берёт её на руки. Набирает код на замке двери. Я понимаю — всегда, выходя отсюда, я была либо без сознания, либо с завязанными глазами.

Мы проходим ещё одну дверь. И земля уходит из-под ног. Мы в подвале особняка Монклеров. Стены, что должны были хранить, лишь эхом отдавали мои несказанные крики.

Мы поднимаемся по лестнице. Он проверяет