И навсегда - Кейт Бирн

Я с трудом сглатываю — до сих пор от этого сжимает грудь. Болит уже не так, как раньше, но всё равно больно. Горько, но важно говорить. Я прочищаю горло, голос хрипит, но я продолжаю:

— Думаю, он знал, что мне нужен кто-то, кто не уйдёт. И он не ушёл. Конечно, нас разделяли дороги и расписания, но он всегда оставался на связи. Думаю, я получал от него сообщения почти каждый день, что бы ни происходило. Это помогало не чувствовать себя таким… одиноким.

Я шмыгаю носом — всего раз. Руни мягко толкает меня в спину.

— Когда он умер, мозг убедил меня, будто меня снова бросили. Будто забыли. Я не видел тогда Шарлотту. Я видел только собственную боль.

Руни неодобрительно стучит копытом, и я выдыхаю, опуская лоб ему на плечо. Это молчаливое признание своей вины. Я никогда не винил Шарлотту, но не мог перестать направлять свой гнев на неё.

— Она не заслужила того, как я с ней обращался, — шепчу я в его шерсть. — Я был черствым, грубым, а она… она просто любила меня. Я сам её оттолкнул. И винить её за то, что ушла, не могу.

Я отступаю, смотрю в пол, играю носком ботинка с сеном.

— И даже сейчас не могу злиться, что она избегает меня. Я знал, что это её родительский дом, когда соглашался на работу. Было бы враньём сказать, что желание быть ближе к ней тут ни при чём.

Я провожу последнюю щётку по шерсти Руни. Она гладкая и блестящая, и мне так радостно снова быть рядом с этой лошадью. Убираю щётку, выхожу из стойла и закрываю за собой. Облокачиваюсь на верх дверцы, улыбаюсь, когда Руни остаётся рядом.

— Однажды я всё это ей расскажу. Может, она и пошлёт меня к чёрту, но должна знать, как мне чертовски жаль.

Произнести всё это вслух — огромное облегчение. Но не успеваю я продолжить, как слышу быстрые шаги и знакомый женский голос:

— Нет! Не в стойла! Вернись!

В амбар врывается маленькое существо — всё размыто, только тёмные волосы и крошечные сапожки мелькают в воздухе, пока оно, смеясь, проносится мимо стойл. Я резко разворачиваюсь, отшатываясь, когда оно несётся слишком близко. Оно визжит и скрывается. Я непроизвольно смотрю на Руни — вдруг он знает, что происходит. Конечно, он ничего не знает. Но это уже неважно, потому что в следующую секунду на пороге появляется Шарлотта.

Все звуки тут же исчезают. Становится тихо. Конюшня размывается по краям, всё вокруг замирает и весь мой мир сужается до лица женщины, которую я люблю. Женщины, которую отпустил и тем самым совершил самую большую ошибку в своей жизни.

Она почти такая же, как в воспоминаниях, что я прокручивал в голове девятьсот двенадцать дней подряд, включая сегодняшнее утро. Но есть детали, которые я сразу замечаю — еле уловимые, но новые.

Я не пытаюсь скрыть, как пожираю её взглядом. Мне нужно вобрать в себя каждую линию — от знакомых очертаний сильных ног, мелькающих в разрезе лёгкого летнего платья в цветочек, до новой округлости бёдер. Я продолжаю смотреть, не в силах оторваться: грудь стала чуть полнее, и во мне вспыхивает первобытное желание — узнать, насколько она отличается от той, что я помнил три года назад. Чёрные волосы теперь короче — их концы едва касаются плеч. Они собраны в простой полухвост, ни ленточек, ни бантиков, никаких беззаботных деталей. Но больше всего изменились её изумрудные глаза. Исчез тот яркий, драгоценный блеск, которым они сияли, когда жизнь казалась ей щедрой и доброй. На его месте — пронзительный, оценивающий взгляд, устремлённый на беспорядок, что творится за моей спиной.

Малышка карабкается по стопке тюков сена у дальней стены амбара — неуклюже, но уверенно, с тихими звуками усилия. Я сразу понимаю, что делает она это не в первый раз. Длинные чёрные волосы падают ей на плечи, с лица их откидывает белая кружевная лента. Я замираю, переводя взгляд с ребёнка на Шарлотту, которая застыла на пороге, округлив глаза. Она смотрит то на меня, то на девочку.

И тут до меня доходит. Осознание накатывает, как раскат грома — тяжёлый и глубокий. А малышка в это время с восторгом усаживается на вершину тюков и вопит:

— Мамочка! Я смогла!

Её лицо озаряет победная радость, ямочка вспыхивает на левой щеке, а в сияющих синих глазах пляшет восторг. Она смеётся, пританцовывая от счастья прямо на своей импровизированной башне.

Мама.

Это слово гулко отзывается у меня в голове, пока я разворачиваюсь к ребёнку — к ребёнку Шарлотты, подчёркивает мой внутренний голос. Я слышу, как цокают её каблуки по бетонному полу прохода. В животе — ощущение падения, это единственное, на чём я способен сосредоточиться, даже несмотря на то, что пальцы вцепились в дверцу стойла с такой силой, что побелели костяшки. Может, это единственное, что не даёт мне рухнуть. Я и сам не уверен, держат ли меня сейчас ноги.

— Да, ты справилась, Плюшка, — с любовью говорит Шарлотта и подхватывает малышку на руки. Та обвивает её руками и ногами с такой лёгкостью и уверенностью, что сердце моё сжимается. Я пытаюсь собрать мысли, сложить их во что-то осмысленное, но в голове только рваное эхо.

У Шарлотты есть дочка.

Ей, судя по всему, не больше двух лет. Но точно сказать я не могу.

Чёрные волосы. Синие глаза.

— Время спать, ладно? — её голос выдёргивает меня из потока мыслей.

Малышка ловко соскальзывает с маминых рук и подходит к дальней стойле. Постукивает по дверце и зовёт жильца. Появляется светлая паломино и склоняет голову к крошечной посетительнице.

— Спокойной ночи, Джуни! — звонко произносит девочка и, обхватив морду, чмокает лошадь в нос. Та даже не шелохнулась, видно, что эта сцена происходит каждую ночь. Напряжение в груди понемногу отпускает, пока малышка идёт дальше вдоль амбара, повторяя ритуал у каждого стойла. Я не могу оторваться от этого зрелища и даже не замечаю, как Шарлотта оказывается рядом.

— Она делает это каждый вечер с тех пор, как научилась ходить.

Я резко вдыхаю — в нос бьёт знакомый сладкий и цветочный запах. Персики и что-то, что невозможно описать, но для меня это всегда было Шарлоттой. Этот аромат преследовал меня в снах и воспоминаниях. Сейчас он словно возвращает меня домой. Я не имею права так думать, но тело само расслабляется от