И навсегда - Кейт Бирн

— Ещё какая страшная, — бурчу я в ответ. Ада закатывает глаза.

— Ты размякла в ту же секунду, как Вин родилась, Страйкер. И не надо тут. — Она смеётся, и я не могу не рассмеяться вместе с ней, хоть и скрещиваю руки на груди, чтобы выразить недовольство.

Но то тревожное чувство, которое поселилось в животе в день, когда отец зашёл на кухню с новостью о новом сотруднике, снова вспыхивает. Ярче. Жарче. Я так и не смогла от него избавиться. Даже когда Вайнона с надрывом исполняла Happy Birthday для Мэри, и мы смеялись до слёз, это ощущение бродило где-то рядом, как тень.

— Пожалуйста, Ада, — прошу я снова, на этот раз тише, мягче. — Скажи мне. Мне стоит волноваться?

— Камерон из кормового магазина написал мне… — нехотя произносит она. — Сказал, что на прошлой неделе заказ для Arrowroot Hills забирал Уайлдер Маккой.

Вторая чашка кофе не действует лучше первой. Но я всё равно пью его глоток за глотком, позволяя теплу обхватывать мои ладони, пока сижу за обеденным столом. Я провела здесь почти всю ночь, давно уже махнув рукой на сон.

После того как мы вернулись домой и я уложила Вайнону в её кроватку, Ада предложила остаться. Но я сказала, что мне нужно побыть одной. Когда она села в машину и уехала обратно в город, где живёт, в её взгляде была вина. Хотя это всё совсем не её вина.

Уайлдер здесь. Скорее всего, живёт в домике для персонала, в четверти мили от главной дороги. И все об этом знали, кроме меня.

Мои родители всё так и задумали.

Когда синева за окном начинает таять в дымчатую серость, я оставляю наполовину выпитую кружку, беру радионяню и направляюсь в заднюю прихожую. С крючка хватаю куртку, выхожу через чёрный ход. До главного дома всего метров пятьдесят. Из мягкого света в окнах ясно: кто-то уже не спит.

Боковая дверь никогда не запирается, и я беспрепятственно захожу в гостиную. Воздух наполнен уютным запахом свежего кофе и отцовского лосьона после бритья. Папа всегда вставал раньше всех — именно на это я и рассчитывала.

— Привет, Чар, рано встала. Джетлаг? — он приветливо улыбается, пока я сажусь на высокий табурет у стойки. Достаёт из шкафа вторую кружку и начинает готовить кофе для меня. Я ставлю рядом радионяню. Фоновый шум из белого шума в комнате Вайноны сливается с лязгом ложек и скрипом холодильника. Я молча наблюдаю, как папа тихо напевает себе под нос, сосредоточенно выполняя привычные движения — наверное, в голове уже прокручивает список дел на день. — Не терпится услышать, как прошла поездка.

— Пап.

— Не волнуйся, — откликается он, даже не поворачиваясь. — Я купил твои любимые сливки, — трясёт знакомую бутылку.

— Пап, — повторяю, уже жёстче.

Его движения замирают, он тяжело выдыхает. Откладывает всё, обходит стойку и садится рядом. Склоняет голову, ставит кружку передо мной. Он знает, зачем я пришла. И точно не чтобы рассказать ему, как Вайнона помогала Мэри сажать цветы в саду или как мы посмотрели миллион серий Bluey в самолёте.

Я и сама не знаю, насколько злюсь. Слишком много чувств в груди, одно накладывается на другое и гнев смягчается. Есть облегчение. Есть страх. Надежда. Неуверенность. Но я выбираю тот вопрос, который крутится у меня в голове с момента, как Ада бросила мне это имя в машине.

— Зачем?

— Потому что второй шанс — вещь ещё более редкая, чем любовь всей жизни, — отвечает он.

Он поднимает голову, и на лице у него — боль и раскаяние. Я обхватываю кружку ладонями, не зная, куда себя деть, и молча перевариваю его слова.

— Уайлдер мог попросить этот шанс в любое время. У него было на это три года. Но он не сделал этого, — произношу я, глядя, как пар поднимается от кофе.

— Я говорю не только об Уайлдере… хотя уверен, он уже сбил колени в кровь, понимая, сколько тебе должен, — грустно усмехается папа. — Мы с мамой… Мы тоже ошибались. Думали, если всё распланируем за тебя, тебе больше ничего не понадобится. Но мы были не правы.

Он сглатывает, и я с удивлением замечаю слёзы в его глазах. Он зажмуривается, будто одной силой воли может их остановить. Но одна всё же срывается, когда он продолжает:

— Мы поняли это, когда ты вернулась тогда домой… красивая, сильная, независимая женщина. Мы увидели, что ошибались. Но не знали, как это исправить. А потом всё случилось слишком быстро.

— Да, — тихо говорю я. Он кивает и кладёт свою большую мозолистую ладонь поверх моей.

— Мне нужно было увидеть, как ты стала матерью, чтобы понять, как сильно мы держали тебя в ежовых рукавицах. Ты даёшь Вайноне быть собой — полностью. Поддерживаешь её интересы, питаешь любопытство, учишь, что она хороша такой, какая она есть.

У меня першит в носу — вот-вот начну плакать, когда он говорит о Вайноне. Я, как и он, хмыкаю, пытаясь сдержать слёзы.

— Мы не думаем, что Уайлдер — решение всех проблем. Понимаем, что ты можешь не простить его…

— Я и не собиралась, — перебиваю я, нахмурившись. — Мне не за что его прощать. Я не держала зла на него в тот день. И сейчас не держу.

Папа сжимает мою руку. Думаю, он не до конца понимает, почему я так считаю. Но, возможно, ему хватает того, что это — между мной и Уайлдером.

— Ладно, — он принимает это. — Прости, что не сказал, кого нанимаем.

— И заодно решили поиграть в сватовство? — я даю прорваться капле раздражения. Эта эмоция — безопаснее. Проще, чем пытаться распутать клубок его утренних извинений.

— Он отец Винни. Я не могу представить, как бы прожил жизнь, не зная, что ты моя дочь.

— Но он смог, — говорю я. Слеза, вызванная этой правдой, скатывается по щеке. — Он сам выбрал не быть рядом. Он не выбрал меня.

— Думаю, сейчас он пытается, Чар.

Папа стирает слезу большим пальцем и бережно обнимает меня. Это тот самый родительский жест, когда хочется вытянуть из ребёнка всю боль. Я накрываю его запястье своей ладонью — молча говорю, что не разваливаюсь. Он легонько хлопает меня по щеке и отступает.

— Я провёл с ним последнюю неделю. Не знаю, каким он был раньше, но сейчас… похоже, он другой. Ему было неприятно, что мы скрыли от тебя, что он