Хозяин Зимы - Ирена Мадир
– Что вы! Какое там «пугаться»!
– Вот и хорошо. Снимайте свой тулуп да кладите, где моя шуба, а то эдак запаритесь. Проходите в зал, присаживайтесь. Только на диван, пожалуй, кресла еще не очищены.
Женщина бережно положила верхнюю одежду, стараясь не задеть дорогой хозяйской шубы, стянула валенки и вошла в зал, на миг остановившись. Видно, даже в запущенном виде комната могла произвести впечатление. По крайней мере, на обычный люд точно.
– Вы меня простите, я совершенно забыла представиться. Мое имя Тамъярова Севара Милояровна.
– Очень приятно, сударыня, очень! Меня Забавой кличут.
– Прекрасное имя. Позвольте спросить, какова же причина, по которой вы пожаловали ко мне?
– Вы… вы говорили… – Забава смущенно опустила голову, перебирая складки поневы[21]. – Вы сказали, вам бы пригодилась кухарка.
– Верно. Я остро нуждаюсь в поварихе. Видите ли, я только переехала и ищу работников. Хотели бы наняться?
– Да, только… А жить у вас здесь?
– На ваше усмотрение. Я лишь прошу свежую еду и завтрак вовремя.
– Я бы жила… А то у меня сын… Невесту он нашел, ну приведет, а я там… Две хозяйки в избе… Не доброе это дело.
– Рядом с кухней есть комнаты. Правда, пока там нет окна… – задумчиво протянула Севара. – Мы что-нибудь найдем для вас, без сомнений.
– Дак мне не к спеху.
– Тогда не сомневайтесь и не беспокойтесь, уж комнат в поместье достаточно. Сколько же вы хотите за свой труд?
– Пять десятков бы оставили да жить позволили – и мне хорошо.
– Ну, пять десятков… Моя камеристка шесть десятков берет. Но она служанка, она не применяет свой талант. Не могу я вам платить меньше. Сколько я вам обещала?
– Кажется, восемь десятков…
– Ну не тушуйтесь. Восемьдесят, и еще пять резов сверху.
Севара держала спину настолько прямой, что та начала побаливать, а деньгами раскидывалась так, будто они лежали у нее в ридикюле. Но недооценивать людей она не хотела. «Скупые платят вечность, а щедрые – лишь однажды», – учила бабушка. Она всегда говорила, что денег отдавать нужно столько, сколько бы хотела сама получить за такую работу. Когда придет нужда, платить будет нечем, но те же люди будут знать, что получат сполна позднее, да и отношение к доброму хозяину иное. Не побегут, как крысы с палуб идущего ко дну корабля.
Слуги бабушки не менялись довольно давно, редко кто уходил, но и то только в ремесленники, чтобы найти применение своим талантам, а потом делал их семье такие скидки, что становилось стыдно платить так мало. Например, бывшая бабушкина камеристка стала швеей, и лишь благодаря ей Севара и ее братья одевались не в обноски даже в период повального безденежья семьи.
– Однако учтите, что оплата будет лишь через две декады. Видите ли, средства идут на облагораживание поместья. За ожидание, конечно, доплачу.
– Да что вы, что вы! Я и так буду рада! Вам, может, помощь нужна? Я бы кухоньку прибирать начала, глядишь, утром уже на ней готовить стану.
Севара облегченно улыбнулась. Помощь лишней не будет. Оленя как раз закончила чистить комнату. Там осталось лишь подготовить спальное место. Забава немедля сдружилась с хозяйской камеристкой, будто давно ее знала. Обе ушли прибирать холодную темную кухню, а Севара неспешно вытирала кресла.
Заглянул дед Ежа, отчитался о дровах, которых должно хватить на две декады, а еще похвалился, что болтливый мужик выложил, что у соседа кобылка продается. Не породистая, но для извоза послужить может. Севара в лошадях не разбиралась, однако иметь свою не отказалась бы, да и такую покупку планировала. Но животному понадобится много чего – от снаряжения до пищи.
Дед Ежа все же упросил позволения хоть съездить взглянуть, все равно мужик тот уезжает, подбросит. Несмотря на наступивший вечер, решительность новоявленного слуги оставалась нерушимой. Отговаривать – проку мало, да и работы другой ему не поручишь, но раз уж он после маеты с дровами такой бойкий, то почему бы не отправить хоть взглянуть на ту кобылу? Севара махнула рукой, мол, езжай. Дед Ежа радостно потер руки, едва ли не убегая прочь.
Помимо встречи с разбойниками в холодном лесу, все пока складывалось удачно. Лишь бы компания по добыче кристаллов ответила скорее и желательно согласием. Тогда будут деньги за зиму, а там и за весну. Так можно будет не подсчитывать кропотливо каждый рез и прикидывать, сколько будут стоить, например, привезенные серьги с изумрудами.
В кухне потеплело – то затопилась побеленная печь. Оленя и Забава негромко переговаривались, и Севара невольно прислушалась, подойдя ближе.
– … трудная у сироток, – прозвучал вздох Забавы. – Но ты молодец, раз устроилась.
– Да. На постоялом дворе сложно было, тут… пока не знаю, но барышня наша мне дюже нравится. Она такая… величавая. И вроде бы добрая, общается так… с уважением.
– Верно, я тоже подметила. Эдак гордо, но людей ценит поболе нашего. Я уж забыла, когда со мной, хоть и вдовой, так говорили. Одни мужики в том трактире, только успевай от скабрезных взглядов уворачиваться, едва покажешься. Тьфу!
Севара зарделась от похвалы, но одернула себя, напоминая, что такая манера обращения для нее нормальна, и гордиться здесь нечем. Разумеется, она пообходительней каких-то чумазых работяг, на то и дворянка. Пожурив себя за подслушивание, Севара заглянула на кухню. Разговор стих.
– Похоже, с пыльной мебелью я справилась. Теперь она выглядит… сносно. Здесь нужна помощь?
– Что вы, сударыня, отдыхайте, мы сами управимся! – горячо заверила Оленя.
– Негоже вам ручки белые марать, – поддакнула Забава. – Ясно дело, людей сразу не найдете, но уж и нас тут хватит на уборку-то. Мы приученные. Вы и так тут уж столько помогли, посидите хоть.
– Скучно сидеть, – призналась Севара.
– Хотите, я вам сказок порассказываю? Я много знаю. Все веселее, коль не в тишине.
– Конечно, Оленя, если тебя не затруднит.
– Мне в радость. Что бы вам рассказать… Хотите про Хозяина Зимы? Его весь Осидест знает, конечно, но сказывали о нем изначально только у нас.
Возражений не нашлось, и юная камеристка, перевоплотившись в юную сказочницу, начала:
– Жила-была Зима. Дыхание – холод, поступь – хруст снега, глаза – лед, когти – мороз, одеяние – вьюга. Бродила она по вершинам гор, накрывала их белыми одеялами, да только надоело ей сидеть в одном месте. Спустилась она к реке, лишь дотронулась, как та обернулась стеклом – прозрачным и твердым, только трещинки бегут. Ринулась она по устью, глядь – деревья стоят. Зеленые, точно жадеит. Протянула она к ним бледные пальцы, как листва осыпалась и ковром
