Кофейная Вдова. Сердце воеводы - Алиса Миро

Он ткнул факелом в ближайшую паутину слизи.

Огонь лизнул белую массу. Она взвизгнула. Звук был не физическим — это был ментальный удар, тонкий писк, от которого заломило зубы. Слизь сжалась, пытаясь уйти от жара.

Но этого было мало. Слизи было слишком много. Весь зал был обтянут этой дрянью, как коконом.

— Спирт! — Марина сорвала с пояса флягу. — Лейте на пол, Феофан! В воду! Она через воду питается!

Они начали поливать зловонные лужи под ногами спиртом, разбрызгивая драгоценную жидкость веером. Марина чиркнула огнивом. Искра упала в лужу.

ВУХ!

Подземелье превратилось в ад.

Синее пламя побежало по воде, смешиваясь с испарениями. Слизь на стенах начала чернеть, пузыриться и осыпаться жирным, вонючим пеплом.

В глубине пещеры, там, где билось Сердце грибницы, раздался рев. Низкий, утробный, от которого вибрировали ребра.

Земля дрогнула. Свод застонал, с потолка посыпались камни.

— Уходим! — заорал Дьяк, хватая Марину за рукав тулупа. — Мы их разозлили!

Они рванули к выходу, хлюпая по горящей воде.

Но путь преградила Тень.

Огромная, плотная, сотканная из тьмы и спор фигура поднялась из воды перед лестницей. У неё не было лица, только провалы глаз, в которых тлел зеленый гнилушный свет. Она пахла сыростью и смертью.

Она замахнулась длинной, похожей на плеть конечностью.

Дьяк толкнул Марину в сторону, закрывая собой.

— Назад!

Удар пришелся ему по касательной, в плечо, но старика отшвырнуло к стене, как тряпичную куклу. Факел упал в воду, зашипел и погас.

— Беги… — прохрипел Феофан, пытаясь встать и хватаясь за кистень здоровой рукой.

Марина осталась одна. В полумраке, освещаемом только синими сполохами догорающего спирта. С монстром. И раненым «напарником».

У неё оставалась только горсть соли в кармане и последний «коктейль» (факел, пропитанный маслом).

— Жри, тварь! — завизжала она, вкладывая в крик весь свой страх.

Она чиркнула огнивом по промасленной пакле факела — тот вспыхнул мгновенно — и швырнула его прямо в «лицо» Тени, одновременно сыпанув горсть соли.

Соль вспыхнула в огне желтыми искрами, как порох.

Тварь заревела. Огонь и соль разрушили её структуру. Она распалась, рассыпалась облаком черной, удушливой пыли.

— Наверх! — заорала Марина, подхватывая Дьяка под здоровую руку.

Подземелье ревело. Огонь, пожирающий слизь, создал чудовищную тягу. Из глубины туннеля вырвался горячий, смрадный выдох, толкнувший их в спину, как порыв урагана.

Они взлетели по винтовой лестнице, задыхаясь в угольных масках. Легкие горели. Одежда пропиталась парами спирта и гарью.

Дьяк навалился плечом на каменную плиту. Марина подставила спину.

— И-и-раз!

Плита, подталкиваемая давлением горячего воздуха снизу, сдвинулась с ужасным скрежетом.

Из провала вырвался столб черного, жирного дыма, как из преисподней.

Дьяк и Марина вывалились на каменный пол храма, кашляя, сдирая маски и хватая ртом холодный, чистый воздух.

Пол под ними мелко дрожал. Лампады раскачивались, золотые оклады икон дребезжали. Казалось, сам Холм пытается стряхнуть с себя церковь.

И в этот момент тяжелые дубовые двери храма распахнулись от удара ногой.

Внутрь ворвался холод, снежный вихрь и… сталь.

— К бою! — рявкнул знакомый голос, от которого у Марины подогнулись колени. — Окружай алтарь! Нечисть лезет!

В храм влетели дружинники с факелами и обнаженными мечами.

Они ждали увидеть чертей. Или «Белых». Или Тверскую рать.

Но увидели они другое.

У разверзнутой дыры в полу, среди клубов черного дыма, сидели двое.

Дьяк Феофан — без шапки, лысина в саже, дорогой кафтан изодран, глаза безумные, одна рука висит плетью.

И Марина.

Платок сбился на плечи, волосы растрепаны ведьминской гривой, на лице — угольные разводы (как боевая раскраска командос), платье мокрое и грязное. Она тяжело дышала, опираясь рукой на колено Дьяка (помогала ему сесть), но со стороны это выглядело… двусмысленно. И странно.

Вперед вышел Глеб.

Он был без шлема, в накинутом на плечи меховом плаще поверх домашней рубахи (видно, выскочил, как был, услышав грохот или получив донос от Афони). В руке — меч.

Он замер.

Его взгляд скользнул по дыре в полу, из которой валил смрад паленой плоти. По Дьяку. И остановился на Марине.

— Вы… — тихо сказал он. И в этой тишине было больше угрозы, чем в подземном гуле. — Вы что здесь делаете?

Дьяк закашлялся, сплевывая черную слюну на чистый пол.

— Чистоту наводим, Воевода… кхе-кхе … Крыс травим.

— Крыс? — Глеб шагнул к ним. Меч он не опустил. — Весь город думает, что ад разверзся! Земля трясется! А вы тут… вдвоем… по ночам…

Его ноздри раздулись. Он почувствовал запах.

— Спиртом несет, — процедил он сквозь зубы. — Как из кабака.

Он посмотрел на Марину. В его глазах полыхнуло зеленое пламя бешенства.

— Я думал, ты травы собираешь, лекарка. А ты здесь с Феофаном… развлекаешься? В крипте?

Это было нелепо. Глупо. Обидно до слез.

Они только что спасли город от биологической катастрофы. Они чуть не сгорели заживо.

Но Глеб видел не героев. Он видел свою женщину, грязную, растрепанную, пахнущую алкоголем и потом, рядом с другим мужчиной. В тайне от него.

Ревность — чувство иррациональное. Она не слушает логику. Она видит измену там, где был подвиг.

Марина встала. Ноги дрожали, но она выпрямилась во весь рост.

— Спрячь меч, Глеб, — сказала она устало, но твердо. — И не смей. Не смей думать то, что ты думаешь, своей дурной головой.

— А что я должен думать⁈ — заорал он так, что эхо ударило в купол, пугая святых на фресках. — Я с ума схожу, места себе не нахожу, а ты с ним…

— Мы сожгли Корень! — крикнула она ему в лицо, перекрывая его крик. — Там, внизу! Гнездо! Если бы не мы — к утру весь твой город пил бы отраву и стал бы мясом для грибов!

Она ткнула пальцем в дыру.

— Посмотри! Там матка грибницы! Мы её спиртом и огнем!

Глеб подошел к краю провала. Глянул вниз, где еще бушевало далекое пламя и валил дым.

Потом перевел взгляд на Дьяка.

Тот, кряхтя и держась за ушибленное плечо, поднимался.

— Истинно так, Воевода, — проскрипел Феофан. — И если бы не Марина Викторовна… лежать бы мне там, обглоданному. Она мне жизнь спасла.

Он криво усмехнулся разбитыми губами.

— А ты, княже, ревнуешь, что ли? К старику?

Дружинники за спиной Глеба начали переглядываться и прятать ухмылки в бороды. Ситуация становилась неловкой. Воевода орет на бабу и начальника разведки, которые, по ходу, опять всех спасли.

Глеб медленно, с лязгом вложил меч в ножны. Звук прозвучал как извинение, но лицо его оставалось каменным.

Он подошел к Марине. Вплотную.

Взял её за подбородок. Жестко, властно. Повернул лицо к свету факелов,