Второе высшее магическое - Елизавета Васильевна Шумская
Чудин ответил что-то покаянное, да я так старалась страдание изображать, что не до того было. А после отвела нас чернавка в светлицу прохладную по одному из переходов. Там лавки стояли, даже диван один, кувшин с водою на столике, а людей никого. И вот стоило нам одним остаться, как я болезную играть прекратила, и Чудину опешившему говорю:
— Вот здесь-то Прохвоста и дождёмся! Небось и рабочая светлица тут ближе!
Глава 25.3
В светлице вдвоём было как-то неловко. Вроде и раньше мы с Яросветом так оставались один на один, а поди ж ты, отчего-то сейчас и я смущалась, и он смотрел хоть куда, лишь бы не на меня.
К счастью, наконец из щели под дверью, будто капля тени, вытек и материализовался на полу Прохвост. Встряхнулся от пыли и тихо мяукнул, на меня глядя.
— Ну? — я присела на корточки. — Где?
Прохвост развернулся и пополз обратно к двери, оглядываясь, следуем ли мы. Мы обменялись с Яросветом кивком и в переход выскользнули. Котёнок вёл нас вглубь княжьих хором, по тёмным, пахнущим воском подвесным сеням. Я набросила на нас скрытность, чтобы ежели что — приняли бы нас за занавеси или сундук какой, но всё равно к каждому шороху прислушивались. Наконец Прохвост остановился перед дубовой дверью, украшенной железными накладками в виде змеев сплетённых. Дверь оказалась заперта.
Яросвет осторожно прикоснулся к железной скобе, потом отдёрнул руку, будто обжёгся.
— Тут чары охранные на замке. Попробуешь вскрыть — хозяин мигом проведает.
Эх, ну вот, запросто не войти. Я посмотрела на Прохвоста, который тёрся о косяк.
— А ты? — спросила я его шёпотом. — Пролезть можешь?
Яросвет обернулся изумлённо, но понял, что не ему. Котёнок же важною походкой прошествовал прямо сквозь дверь, вернув себе сияние бесплотное, как когда только из рисунка выпрыгивал.
— Вот, значит, как он в сундуки лазает… — протянул Яросвет.
И был неправ: сам-то Прохвост сквозь дверь просочился, но вынести-то он ничего не мог. А потому, коли мы хотели чего о князе узнать, надобно было мне ту методу использовать, что впервые у Быстрова в лавке опробовала. Вот только без памяти валяться не хочется… Но ежели только мельком оглядеться, понять, что где, а потом Кусаку запустить, чтобы написанное передала…
— Бумага есть? — спросила я Чудина.
Он, вопросов не задавая, вынул из-за пазухи книжицу небольшую, такую, в какой удобно заметки вести, а при ней угольный карандаш в оболочке деревянной. Ох и жирно живёт!
Ну ладно же. Закрыла я глаза, да на Прохвосте сосредоточилась. Тотчас карандаш по бумаге зашуршал. Глянула — стол, заваленный свитками да бумагами. На стене — карта окрестностей Тишмы с пометками неясными да поставок резной, тоже грамот полный. На полу пластины дубового кирпича, на них сундук. Страница перевернулась, и на новой половицы крупнее нарисовались, да одна поднятая, а под ней — захоронка с бумагами.
Почуяла я слабость и сразу Прохвоста отпустила. И так довольно углядел. Хорошо хоть стояла у стены, не пошатнулась.
— Это что за картины? — спросил Яросвет, книжицу свою рассматривая.
— Это Прохвост передал, — просипела я. Аж подышать пришлось, прежде чем продолжить. — Что там где лежит. Теперь могу перевязку послать, чтобы переписала. Только долго это.
Я заозиралась, не идёт ли кто. Вот ведь Чудину доверилась, сама-то не следила… А пока озиралась, он уж руку мне промеж лопаток пристроил. Я и вякнуть не успела — полилась в меня сила чужая, чуть не до краёв заполнила.
— Переписывай в первую голову те, что в захоронке, — велел Яросвет, пока я от тепла силы его млела. Вот и как тут сосредоточиться⁈
Но пришлось себя совком да веником собрать ради общего дела. Кусака словно ждала своего часа — скользнула сквозь дверь, и вскоре стали на бумаге строчки проступать. Только вот листочки-то в ней махонькие, а у князя, видать, столичного отреза бумага, и оттого вышли буковки еле видные, словно издалека на них смотришь. Однако разобрать удавалось, и я Кусаку отзывать не стала.
Перевязкина метода не так много силы у меня жрала, как котейкина, вот и удавалось мне почитывать, что на листках-то было. А было-то там богато…
«…память отобрать, да прилипла она, будто клеем намазанная. Не выйдет так…»
«…и девка дурная стала, и двойнику не перепало ничего. Без памяти-то опознают, придётся прятать её покамест…»
«…страшного. Главное, рудники теперь у Глазуновых. Ещё б этот мелкий дурень ихненский разума набрался…»
Окромя того попадались и купчие на зелья сомнительные, и ряды об услугах грязных, а последним вытянулось послание, что, мол, чёрной соли удалось аж три воза присвоить. Это узрев, Яросвет сам весь почернел, и поняла я, что не о соли речь.
— Это что же они так кличут? — прошептала.
— Спорынью мертвецкую.
Тут и я похолодела. В будущем и слова-то эти под запретом были, ибо жуткий этот порошок в самых чёрных зельях да артефактах использовался, таких, что за одно только знание могли головы лишить. Слыхала я, как-то можно с его помощью людьми управлять, да небось переврали всё. А вот память «отобрать» али лицо — вот в это я бы поверила.
Однако не только от ужаса похолодела я. Кусака уж всю книжицу исписала, а силушка даже и от Чудина донце показала. Ноги стали ватными, в глазах тёмные пятна поплыли.
Качнулась я вперёд, но не упала на холодный камень пола — Яросвет поймал меня, прижал к себе. Через туман в глазах я увидела, как сквозь дверь пронырнула Кусака и в мгновение ока снова стала холодным каффом у меня на ухе.
Хотела я сказать что-то, оттолкнуться да вид сделать, будто в опоре не нуждаюсь, да только Яросвет и слушать не стал. Подхватил меня на руки — легко, будто была я пушинкой, а не взрослой девицей, — и быстрыми шагами назад понёс, к светлице той пустующей. Уложил на лавку, сам рядом уселся.
Мне лежать-то при нём неловко было, так я по стеночке как-то села, и теперь ещё неловчее стало оттого, как близко его лицо к моему оказалось.
— Да ты, Велижана Изяславовна, прямо кладезь чародейства сыскного.
Вот вроде слова насмешливые, а сказал он их серьёзно, будто даже с почтением. И почему-то от этих слов по всему моему телу разлилось тепло, куда более приятное, чем жар от печки. И до того я размякла, что вместо колкости ответной как
