Червонец - Дария Каравацкая
Каждое утро в трапезной становилось для нее маленькой сокровенной радостью. Она входила, ощущая на себе его взгляд – не быстрый, скользящий взор хозяина, а долгий, погруженный, чуть завороженный. Он пытался скрывать это, тут же устремляя глаза к тарелке, затевая разговор о погоде или вкусе блюд. Но она-то видела! Видела, как его пальцы чуть дольше, чем нужно, перебирали ручку ножа, как уголок губ сдержанно растягивался, а на скулах проступал легкий румянец. И ее собственное сердце в ответ принималось колотиться с такой силой, что звук, казалось, заполнял всю трапезную.
Их вечера в каминном зале стали теперь особой отрадой дня. Сидя на одном диване, в уюте мерцающего пламени, они читали. Вернее, пытались читать. Для Ясны буквы на странице давно превратились в рябь, потому что всё ее существо было настроено на него: на шелест его страниц, на глубину вдоха, на то, как он, найдя любопытную мысль, начинал увлеченно читать вслух – исключительно для нее. Голос Мирона, низкий и ровный, стал для нее самой нежной музыкой.
Идиллия, конечно же, не была сложена лишь из меда. Он мог проснуться в дурном расположении духа, уйти в себя, зарыться в бумаги с хмурым видом. Но теперь она видела в этом не угрозу, не пренебрежение, а часть целого. Его отстраненность была такой же составляющей его самого, как и мягкая, наполняющая изнутри теплом, улыбка. Она училась быть не просто наблюдателем, а опорой – подносила чай, когда он был погружен в чертежи, шутила, пытаясь развеять его мрачность. Она стала его безоговорочным союзником и поддержкой. Как и он. В особенности сразу по приезде из города.
В один декабрьский день Ясна сидела за своим рабочим столом в каминном зале, склонившись над планами оранжереи. Это были уже не просто наброски, а детальный, выстраданный проект. Она рисовала, куда переставить ороситель, где будет высажена мелисса, клумбочка чабреца для чая. Представляла широкую скамейку в тени чудом выросших Червонцев, маленький столик для двух глиняных чаш. Она мысленно видела их там, летними вечерами, таких же спокойных и соединенных невидимой нитью, как сейчас. Это было нечто большее, чем план сада. Пожалуй, самая смелая, почти дерзкая мечта, которую она позволяла себе время от времени выстраивать в своем воображении.
Войдя в зал, он медленно направился к ее столу.
– Чем занимаешься? – спросил он с легкой улыбкой, но вполне деловым тоном.
– Смотри, – выдохнула она сперва смущенно, но после глубокого вдоха прилив смелости растекся по телу, разрешая наконец погрузить его в свои мечты.
И она начала рассказывать. О мелиссе, о скамейке, о свечном фонаре, который он, конечно же, смастерит до весны, и который будет отбрасывать мерцающие блики на стеклянные стены и клумбы. Она говорила, тщательно подбирая слова, идя по тонкому льду между откровенностью и осторожностью. Она боялась своими дерзкими мечтами разрушить их дружеский мир, показаться смешной и наивной. Но желание разделить мечту оказалось сильнее страха.
Он наклонился ближе, опершись о стол ладонью. Его терпкий древесный запах, оттененный легкой горчинкой железных деталей из мастерской, ударил ей в голову, опьяняя. Она чувствовала дыхание его тела, ощущала, как жар от румянца растекается по ее щекам. И в какой-то момент, показывая ему расположение будущих грядок, она совершенно случайно, кончиками пальцев, коснулась его руки.
Мир замер.
Прикосновение длилось долю секунды, но ощущалось как удар. Она тут же отдернула руку, смущенно оторопев, позорно сбившись посреди фразы. Ей не удалось подобрать слов, она лишь уставилась в свои чертежи, словно впервые видя их. Внутри всё оборвалось. «Как же это глупо, глупо, глупо… Скажи хоть слово!»
Мирон выпрямился. Он откашлялся, и его голос прозвучал нарочито ровно, почти сухо.
– Всё это… очень здорово. Ты большая молодец, Ясна.
Он не взглянул на нее. Развернулся и вышел из зала быстрым, решительным шагом, оставив ее одну с гудящим в ушах смущением и ледяным комком страха, медленно подкатывающим к горлу. Правда ли это? Только что нечто между ними сломалось? Что-то невероятно хрупкое пошло трещиной.
Вечер в трапезной тянулся точно как смола. Воздух был густым и липким от напряжения. Мирон сидел по левую руку во главе стола, отрезая куски чуть отрешенно, не поднимая растерянного взгляда от тарелки. Он отвечал на ее робкие попытки завязать беседу односложно, кивком или коротким «угу». Его улыбка была искусственной, дежурной маской. Атмосфера напоминала натянутую струну лютни, готовую лопнуть от малейшего прикосновения.
Позже, из своей светлицы, она услышала его шаги – не в сторону его покоев, а явно дальше по коридору. На балкон. В конце декабря? Там наверняка лежит слой снега, а ветер гуляет с леденящей злостью. Первым ее порывом было желание схватить бордовый кафтан Мирона, все еще висевший на спинке кровати, и понести ему. Укрыть от холода, как он когда-то укрыл ее. Встать рядом в этой ночи и просто молча разделить его тревогу.
Она уже взяла тяжелую ткань в руки, чувствуя знакомый запах, но замерла на пороге светлицы. Нет… Сегодня она и так перешла невидимую черту своим неосторожным жестом. Прийти сейчас с кафтаном показалось бы навязчивым безумием. Его холодность в трапезной была не случайна. Уход на балкон был жаждой одиночества, в которое она не имела права вторгаться… Что вообще происходило между ними сейчас? Давно стало понятно, что это не деловые и не построенные на долгах отношения. Но все-таки, как назвать это? Дружбой? Но дружба не заставляла кровь стучать в висках и не бросала в жар от случайного взгляда. Братской нежностью? Да гореть алым пламенем тому, кто испытывает подобный трепет к брату или сестре! Она не могла назвать нужное слово. Оно висело в воздухе, огромное, страшное и невысказанное. «Неважно, – пыталась убедить себя Ясна, отступая вглубь комнаты и опуская кафтан на кровать. – Какая разница, как это называть. Главное, чтобы он… Чтобы это ощущение дома в душе не исчезло».
Но оно исчезало. Таяло с каждым часом, уступая место липкому, тошнотворному предчувствию.
Утро встретило ее звенящей тишиной. Мирон вошел в трапезную позже обычного. Его лицо было бледным, с сероватыми тенями под глазами, словно он не спал всю ночь. Молча кивнув ей, он сел и уставился в окно, игнорируя
