Червонец - Дария Каравацкая
– Ха. А вот эта не сбежала, – Гордей хмыкнул, делая широкий жест в сторону Ясны. – Почему она с тобой, а? Умом не вышла? Или, может, она сестрица тебе, что за раненым зверьком ухаживает? Друг по несчастью? Или… – он притворно-сладко улыбнулся, – …может, кто-то больше?.. Может, потому ты меня прогнал, что сам на чудачку глаз положил? Кто она тебе, Чудовище, сам-то хоть знаешь?
Стать Мирона резко напряглась, будто от удара кнутом. Он медленно, очень медленно повернул голову в сторону Гордея, и его лицо стало совершенно каменным, лишь глаза горели янтарно-синим огнем.
– По тонкому льду ходишь, садовник, – строго произнес Мирон. – Наш разговор, видимо, окончен.
– Да как окончен! Мы же к самому главному не дошли… Так что же, помнишь ты, как тебя наказали? – Гордей перестал кривляться, и его лицо исказила чистая ненависть. – Нет, конечно. А знаешь ли ты, кого обвинили в содеянном? В смертях дворян этих?.. Моего отца, а за компанию и мать. Выгнали с позором, лишили всего… Чуть не казнили. А всё из-за чего? Из-за проклятого безумного мальчишки. Безнаказанного дворянина.
Ясна увидела, как в глазах Мирона мелькнуло озарение, а затем – тяжелая тень. Он вспомнил. И понимал, что всё это правда.
– Я поклялся еще ребенком, – продолжал Гордей, и его шепот стал ядовитым и вкрадчивым, – что приду в твой дом. И буду использовать каждую возможность отбирать всё, что ты любишь. Твои деньги, твоих девок, твою власть… Что угодно. Лишь бы ты получал по заслугам. – Он с наслаждением выдохнул. – С каким удовольствием я смотрел на твои муки, слушал, как ты кричишь по ночам в заточении, м-м… Наблюдать, как каждая служанка в тех стенах с отвращением глядела на тебя и с усладой ждала ласкового слова от меня, не дворянина, всего лишь садовника. Ты даже не представляешь!… А погром в ее оранжерее… – он кивнул в сторону Ясны, – Я ведь не просто цветочки рвал… Копнул в самые корни, а? Ты же чувствуешь, как они ноют у тебя в груди, зверь?
Он стоял довольный собой, ожидая взрыва, отчаяния, гнева. Мирон несколько секунд молча смотрел на него.
– Ну что ж, – начал он. – Да. Несправедливость. Вряд ли станет тебе от этого легче жить… Уверен, что нет. Лично я не прикладывал руку к наказанию твоих родителей, но понимаю – для тебя это не имеет дела. Согласен. Их выгнали незаслуженно. Пожар был несчастным случаем, а распоряжение судей – несправедливым.
Он сделал паузу, давая размытому накопленной яростью и мстительностью разуму Гордея услышать сказанное. И продолжил четко, размеренно свою речь, гордо принимая неудобную правду.
– Потому я предлагаю щедрую выплату твоей семье. Если твои родители еще живы, я приду к ним лично. Каждому – по ларцу камней от лица моего дома. В качестве компенсации. Устраивает?
На лице Гордея промелькнула быстрая, жадная искорка, но тут же погасла, задавленная маниакальностью.
– Поздно, пан, – он с силой плюнул на промерзлую землю. – Поздно. Я найду другой путь. Сегодня жалкая толпа твоих людей восстала, а завтра – больше…
Мирон медленно, с легкой, почти неуловимой усмешкой, покачал головой.
– Да хорошо, – он развернулся к лошадям, звуча уже отстраненно. – Давай, делай больше. – И, сделав пару шагов, обернулся для последней фразы: – Пока ты живешь мою жизнь, твоя-то проходит мимо.
Гордей, будто получив пощечину, резко выпрямился, его лицо перекосилось. Он что-то хотел крикнуть в ответ, но лишь гадко ухмыльнувшись, развернулся и плавно ушел, растворяясь в серой массе толпы.
Мирон подошел к лошади Ясны. Спокойным на вид, но точно изможденным морально. Он сложил руки замком.
– Держись крепче, – тихо сказал он.
Ясна без слов вставила ногу в его сцепленные ладони. Мирон легко помог ей взобраться в седло. И экипаж тронулся в обратный путь, растянувшись цепочкой. Воины – впереди и позади, замыкая. Он на этот раз ехал так близко, что Ясна слышала ровное дыхание его коня. Мирон молча, задумчиво смотрел то на дорогу, то на нее. В его плечах чувствовалось всё то бремя усталости и борьбы, что он так стойко перенес в городе. Хоть она и догадывалась, что такие вылазки для человека-затворника не могут пройти даром, явно отягощая душевный покой.
– Спасибо, – сказал он тихо, глядя прямо перед собой на уходящую в лесную чащу дорогу. – Я рад, что ты была рядом.
Ясна почувствовала, как по ее щекам разливается теплая волна. Она повернула голову и встретила взгляд. Его глаза в зимнем свете казались еще более прозрачными, а янтарные ободки вокруг зрачков – яркими, как застывшие во мгле язычки пламени.
– Я тоже, – смущенно выдохнула она.
Он коротко кивнул и чуть подался вперед, обгоняя ее, уходя дальше, к замку, к дому. А Ясна, сидя в седле, укуталась туже в тулуп Мирона, взглянула на его прямую спину и представляла, как они уже совсем скоро войдут в раскаленный жаром каминный зал. Как согреют окоченевшие руки о глиняные кружки с чаем. Как за ужином, за тем самым столом, где ее кресло теперь стояло рядом с его, они будут есть купленные на ярмарке сладкие баранки.
Она чуть склонила голову, прижимаясь щекой к воротнику тулупа, и тихо глубоко вдохнула, вновь ловя его запах. А следом поймала на себе его быстрый, понимающий взгляд. Он видел. И в ответ лишь чуть ухмыльнулся, силой сдерживая улыбку.
Этот безмолвный диалог, полный тепла и обещания домашнего уюта, был так сладок. Дорога к замку теперь казалась короче, а мороз – не таким уж пронизывающим кости.
Глава 21. Оставь
Декабрь
Что за чудо! Бывает, живешь годами, как зачерствелый хлеб, и всё тебе совершенно понятно в жизни. А позже достаточно прожить всего один день как-то по-особенному, и в душе тут же щелкает замок, открывая тайную комнату к новому знанию о самом себе. И всё, ты больше не черствый хлеб, а та самая душистая баранка, что печет самый талантливый на весь город пекарь.
Именно так ощущала себя Ясна по возвращению в замок. Там, на площади, слушая оскорбления толпы и колкие слова Гордея, она словно прозрела. Достаточно было лишь ощутить поддержку ценного сердцу человека рядом, чтобы взглянуть на себя иначе. Теперь же Ясна могла подолгу изучать себя в подаренное когда-то Мироном зеркальце, не пряча седую прядь, а любуясь тем, как ее пепельный цвет оттеняет серо-зеленый взгляд и вышивку на красивом платье, что больше не пылилось в шкафу. Она перестала бояться сложных роскошных форм
