Любовь на Полынной улице - Анна Дарвага
Вот под ноги легли поросшие бурьяном каменные ступени, и тень дзиндзя упала на нее, поглощая и без того жалкие крохи вечернего света.
Шаг — и девушка оказывается под еще одними ториями, второй — и дорога назад потеряна. Впереди — только источающий холод черный провал за открытыми настежь дверьми. Девушка не находит ни колокола, ни воды, чтобы совершить обряд омовения тэмидзу[61]. И только внутри, во мраке, ей мерещится чье-то незримое присутствие. Лишь на мгновение усомнившись, она поднимается и входит в молельный зал.
Вдруг вспыхивает молния, по залу проносится ветер, и десятки оплавленных свечей загораются вслед за ним. Кроме них, здесь только круглое бронзовое зеркало, установленное на пустом алтаре. Смотреть в него страшно, а не смотреть — невозможно. Девушка опускается на колени и как завороженная глядит на свое искаженное отражение. Тени пляшут вокруг, будто сотня демонов явилась сюда, чтобы забрать ее измученную душу.
— Я… — голос дрожит, и заготовленные слова тут же выветриваются из памяти. — Я, Момо́ко из семьи Киха́ра, прошу хозяев этого храма исполнить мое желание.
Свечи вспыхнули ярче, и одна вдруг погасла, вытянув к потолку извилистую струйку дыма. Дрожь пробрала Момоко. Она знала, что не богов просит, но и боги ей никогда не отвечали. Может, ответит тот, кто стал хозяином заброшенного святилища после них?
Она набрала в грудь побольше воздуха и повторила:
— Я прошу о помощи! Готова на все что угодно! — Боль пронзила сердце, и Момоко заплакала от отчаяния. — Разве я не заслужила немного счастья? Разве я не заслужила?
Слезы капали на стиснутые на коленях кулаки. Кап-кап-кап… Момоко уже не надеялась ни на что, лишь выплакивала тишине все свое девичье горе. А потом заметила, что отражение в зеркале ведет себя вовсе не так, как ему положено, не повторяет за ней, а смотрит прямо, с вызовом и с лукавой улыбкой на бледных губах.
Под грохот грома точно над крышей дзиндзя зазвонили невидимые колокольчики. Пламя свечей затрепетало, как и сердце насмерть перепуганной Момоко.
— Все что угодно? — раздался голос у нее за спиной. Момоко хотела было обернуться, но тело будто окаменело. — Подумай еще раз, Кихара Момоко. Исполнение некоторых желаний приносит лишь больше слез.
Голос окружал Момоко, разливаясь по залу, будто с ней говорила каждая досочка, каждый сун[62] пространства. Разве это не то чудо, ради которого она рискнула прийти сюда?
— Всё! — воскликнула она и прижалась лбом к полу.
То ли гром, то ли стук собственного сердца оглушил Момоко. Снаружи неистовствовала буря, но по эту сторону тонких стен казалось, что она далеко: ее шум едва-едва касался слуха, и только потрескивали свечи, истекая расплавленным воском.
— Будь по-твоему! — провозгласил голос, и бедная Момоко сильнее сжалась на полу. Не человек говорил с ней, оттого и звучал он так жутко. — Но есть одно условие…
Момоко внимательно выслушала и закивала, не разгибая спины.
Громовой раскат заглушил ее ответ. Белая вспышка на миг озарила и лес, и заросшую тропу, и брошенное святилище. А после все погрузилось во мрак…
Кихара Момоко родилась в небогатой семье ремесленника последней, и из всех детей зонтичных дел мастера ей здоровья досталось меньше всего. Она росла слабой, постоянно болела и только и могла, что помогать отцу расписывать зонты. Хотя бы этим талантом боги наградили ее сполна, и даже аристократы из столицы не брезговали купить красивую вещицу женам и дочерям, когда старик Кихара возил свои товары в город. А еще боги подарили Момоко скромный нрав, доброе сердце и любовь, которой никогда не суждено было стать взаимной.
Его звали Акихи́ро, и даже звучание этого имени, произнесенного шепотом в глубине душной ночи наедине со свечой, щекотало грудь Момоко, точно крылья бабочки. Летний дом его семьи был больше и богаче жилища семьи Кихара, и, когда он наполнялся жизнью, Момоко представляла себе, будто видит своего ненаглядного Акихиро там, за высокой стеной, грезила его улыбкой, обращенной не к ней. Но ведь однажды он посмотрел и на нее, такую жалкую и некрасивую. Посмотрел мягко, без презрения, и вложил в ее ладонь монеты — за зонтик с нежными цветками персика.
Этот взгляд и мимолетное касание его пальцев поддерживали в Момоко угасающий дух. И так повторялось из года в год: летом она жила, дышала полной грудью, стремилась из тени родительского дома на свет, туда, где могла хоть краешком глаза увидеть его. А по осени снова увядала, как нежная хризантема на морозе. Никто не мог ей помочь, да она и не искала помощи: ей хватало того, что Акихиро где-то есть и знает о ее существовании.
Так было до того дня, когда она услышала, что Акихиро ищут невесту…
«Лучше мне умереть, чем жить так!» — в сердцах воскликнула Момоко, в одиночестве сидя у пруда, где ее утешали плети ивы и шелест камышей, окаймляющих поросшие высокой травой берега. Слезы срывались с ресниц и разбивались о воду, легкой рябью уродуя отражение плачущей девушки.
— А если я скажу тебе, красавица, что есть способ унять твою тоску?
Момоко едва не упала в воду, услышав за спиной дребезжащий голос. Седой старец в видавшем виды залатанном кимоно опирался на кривой посох и смотрел на Момоко слепыми прищуренными глазами. И до того пробирающим был этот взгляд, что она прижала ладонь к губам и собралась убежать, но старик вытянул руку, безошибочно разгадав ее намерение. Да и так ли он был слеп, как казалось? Момоко чудилось, что он видит не только каждое ее движение, но и даже каждую ее мысль.
— Не торопись, дитя. Чую, много слез ты выплакала, много молитв обратила к небесам, да всё без толку. Года не пройдет, как твой возлюбленный станет мужем другой, а сама ты ляжешь в землю…
Ужаснулась Момоко, схватилась за сердце — неужто жуткий старик даже о ее хвори все знает? Она боялась умереть рано и оставить родителей горевать, но продолжать свою несчастную жизнь не могла тоже.
— Что же мне делать, одзи-сан?[63]
— Я расскажу. — И он поманил ее сухой ладонью. — Слушай внимательно. Есть в глубине леса древний храм…
Не иначе как тот старик был хитрым ёкаем[64], решившим подшутить над бедной девушкой, ведь отчего-то Момоко сразу ему поверила. И не просто поверила, но и той же ночью, несмотря на надвигающуюся бурю, сбежала из дома и, не испугавшись темного леса, нашла святилище неизвестного божества. Ужас, что она там пережила, лишил сознания, и ее разбудили первые солнечные лучи.
«Но есть одно условие. Никогда больше не смотри на себя в зеркало после захода солнца».
Момоко мигом все вспомнила: и как под громовой раскат она приняла условия сделки, и как рев бури гнал ее по лесу обратно, и как ветки и коряги стремились задержать ее, цепляясь за одежду и вырывая волосы. Но вот как она в итоге оказалась у того самого пруда, Момоко не помнила. Приведя себя в порядок, она поспешила домой, пока родители не заметили пропажи. Все случившееся ночью теперь казалось сном, но чем быстрее шла Момоко, тем радостнее и легче на душе ей становилось. Вот уже она почти летела к родным воротам на дальней окраине деревни, но тут в глазах потемнело, и она повалилась посреди дороги прямо в пыль.
Она не знала, сколько прошло времени, когда услышала топот копыт и голоса, окружившие ее со всех сторон. Среди них один узнала мгновенно — любимого Акихиро.
— Разойдитесь! — велел он звонко. — Ей нечем дышать!
Момоко и впрямь задыхалась. Сердце билось так часто и громко, что, должно быть, вот-вот вырвалось бы наружу. Кто-то позвал комоно[65], чтобы помочь ей добраться до дома, однако она туда больше не хотела. В тот миг, как
