Червонец - Дария Каравацкая

– Спасибо, – сказала она, не оборачиваясь.

Они вернулись к столу. Мирон съел еще кусок торта.

– Правда, лучший, – повторил он, и на этот раз в его голосе не было и тени насмешки, лишь легкая улыбка.

Он рассказывал ей о своем детстве. О том, как спал здесь летними ночами, как писал пейзажи с мамой. Говорил задумчиво, мечтательно, и она слушала, думая о том, как много жизней удалось прожить одному человеку, и представляя, как именно сейчас он смотрит на весь существующий мир.

Позже, когда они уже прощались у ее светлицы, он вдруг сказал:

– Знаешь, я, кажется, разгадал. Дистиллят сработал, когда я смирился. Когда перестал бояться, оправдываться и просто… взглянул внутрь себя.

А потом, уже отходя, обернулся:

– И все-таки… Ты сегодня очень хорошо выглядишь. Даже без шляпы. И волосы… – он сделал легкий жест в ее сторону. – Как видишь, у нас теперь есть кое-что общее.

Он тронул свою седую прядь и скрылся в полумраке коридора, пожелав ей напоследок доброй ночи.

Ясна зашла в свою светлицу, закрыла дверь и прислонилась к ней спиной. Затем сняла с плеч кафтан и бережно повесила его на резное изголовье кровати. В свете единственной свечи ткань отливала темным вином. Она провела ладонью по бархату, чувствуя под пальцами мельчайшие узоры вышивки.

Пространство вокруг быстро наполнилось его запахом. Он будто обволакивал, напоминая о вечере, о разговоре, о его руках, заботливо накинувших на нее эту одежду. Мир за стенами замка казался невероятно хрупким и огромным. Но здесь и сейчас ей было по-настоящему спокойно. И это новое, нежное и чуть взволнованное чувство было пока что единственной правдой, в которой она была совершенно уверена.

Глава 17. Варежки

Октябрь

Первый настоящий холод всегда узнаётся не по ветру за окном, а по той колкой перемене изнутри. Он подкрадывается к подушке, заползает под пуховое одеяло, заставляя просыпаться с окоченевшими пальцами и морозным кончиком носа. Ясна открыла глаза и какое-то время тешилась теплом перины, прислушиваясь, как по залам расхаживает осень. Механизм «вдох-выдох» в глубине стен вновь гудел вовсю, словно и сам замок разгонял по каменным жилам подмёрзшую кровь. В каминах и печах потрескивали поленья, от чего даже сводчатые расписные потолки издавали затейливый гул.

Ясна подошла к окну, кутаясь в теплые ткани по уши. Глаз с упоением наблюдал за тем, как клены и сумах будто в один миг обернулись багряным пламенем, а березы и липы подставляли солнечным лучам свое невесомое золото, покрытое тонким бисером утренней росы. И среди этого роскошного спокойствия увядающей природы она увидела его.

Мирон неспешно расхаживал по дорожкам сада и, словно почувствовав ее, обернулся. Взгляд скользнул по образу Ясны, и на его лице медленно, как солнце сквозь облака, проступила широкая улыбка. Он не пытался сказать ни слова, лишь коротко, по-дружески, махнул ей рукой и, оставив на лице легкую ухмылку, развернулся и зашагал прочь. Ясна только сейчас заметила, что стоит здесь, на виду, в его бордовом кафтане! Осознав это, она отшатнулась от окна, словно ошпаренная. Глупое, нелепое смущение залило ее щеки жаром. Он видел? Конечно, видел! И этот взгляд, одновременно смешливый и какой-то… робкий, вгонял в краску куда сильнее, чем любое возможное в такой ситуации слово.

Шустро стянув с себя кафтан, она вернула его на спинку кровати. Нет, так нельзя. Нельзя представать перед ним или прислугой в таком виде, словно она… Она что? Привязалась к нему? Скучает по его присутствию? Ясна резко дернула крышку куфара, нашла сверток, бережно хранимый с весны. Теплый платок вишневого цвета, тот самый пугающий подарок, напоминающий, что зверь всегда чуял ее мысли, даже в пустом зале. Накинув платок на плечи поверх шерстяного платья, она направилась завтракать.

В трапезной Мирон уже сидел за столом. При ее появлении он поднял взгляд, отрываясь от румяных блинов с пахучей мочанкой. Он долго изучал ее платок, всматривался в легкий румянец на щеке и вновь растекся в улыбке, которую на сей раз пытался безуспешно скрыть. «Да неужели он и вправду видел, как я стояла в его кафтане? Платок почти того же цвета, пусть бы решил, что ему показалось! Иначе я сгорю со стыда здесь же, на этом стуле».

– Мерзнешь? – вдруг спросил он, и в голосе заплясали знакомые искорки. Вилка в его тонких пальцах замерла на миг.

Ясна молча поджала губы. Она сделала вид, что совершенно не понимала такого однозначного намека, гордо уставившись в свою тарелку. Мирон не затевал беседу, но всю трапезу она чувствовала на себе его изучающий взгляд и ловила ту самую, крадущуюся в уголках губ улыбку, которую он все еще тщетно пытался скрыть.

Когда трапеза подошла к концу, он отложил нож, подпер подбородок ладонью и задумчиво, чуть напряженно, взглянул на нее.

– Я сегодня поеду в город, – произнес он, наконец, прямо и так буднично, словно проделывал такое каждый день. – По делам. При хорошей дороге завтра к обеду вернусь. Заеду на базар, поэтому, если тебе что-то надо – подготовь список, пожалуйста.

Сердце Ясны дрогнуло и забилось с тревожной силой. Это же его первая поездка. За все годы. Она тут же вспомнила видение из дистиллята, когда в прежнего, звериного Мирона горожане кидали камни и прогоняли с оскорблениями прочь.

– Ты… уверен? – выдохнула она, сама удивившись своему вопросу. – Ты к этому точно готов?

– Да, конечно, – живо кивнул он, – экипаж почти собран, вот-вот поедем.

Она почувствовала, как по ногам пробежал морозец, сковывая их стальными цепями. Его легкий тон был неестественным, наигранным. Она пересилила напряжение в горле и продолжила:

– Тогда… Привези мне, пожалуйста, теплые варежки.

– Только варежки? – удивленно вскинул брови Мирон. – Ни книг, ни садовых безделушек, ни платьев?

Ясна лишь молча кивнула в ответ.

Позже они встретились у подножия крыльца, где ожидал небольшой экипаж из трех всадников. Слишком долго они стояли вот так, молча, ощущая, как воздух между ними сгущался. Мирон нервно переминался с ноги на ногу, а она, скрестив на груди руки, чувствовала, как холод проникает в плечи даже сквозь тугое плетение шерстяного платка.

– Что ж, Ясна… Не скучай, – вдруг разорвал молчание он и неожиданно мягко добавил: – Я ненадолго. Обещаю!

Эти слова, такие простые, обожгли ее изнутри щемящим теплом, смешанным со страхом.

– Хорошей вам дороги, – взволнованно сказала она в ответ и совсем шепотом, словно не ему, а самой себе, добавила: – Буду ждать.

Всадники тронулись и вскоре скрылись