Визитёр - brinar1992
"А ведь его даже тренировать не пришлось, хотя многих рабов та же Мелиссара довольно долго приучивала к этому вкусу, причем остасывала им отнюдь не она, как не она потом целовала." - Подумалось Фаяссаш, которая даже не стала выслушивать лепет этого недоросля, шагая внутрь здания сквозь широко открытую дверь и прикрывая глаза от слишком яркого света.
Второй компонент ее знания уже был в работе: ее абсолютная уместность была активна еще несколько тактов после минета, если она в это время не пыталась кого-то атаковать или ударить. Увы, но и просто так убить мешающую ей главу враждебного Дома, например, а потом скрыться в неуязвимости тоже не выйдет. После боя или пролития крови ее знание неприменимо, требуется из этого боя выйти, дать ставшему податливой глиной в ее руках мирозданию немного остыть.
Оглядывая окружающий ее громадный зал, толпу пестро одетых представителей абсолютно всех рас, Фаяссаш с победной усмешкой подумала, что здесь ее сила не угаснет вообще никогда, пока эта толпа не рассосется - всегда найдется тот или та, из кого можно будет выкачать еще немного уместности присутствия. А значит, время собрать побольше тайных знаний у нее еще есть, главное, как подобает ловчей, быть терпеливой и неустанной в своем преследовании. С этими мыслями она и сделала первый шаг вперед, даже глаза начали видеть просто прекрасно, словно свет от освещающих амулетов магическим образом подстроился к ее темнозрению.
Шагая мимо абсолютно прозрачных, словно сделанных из стекла коробок, внутри которых сидели на обитых бархатом подушках две людские давалки, залитые семенем с ног до головы, а также светлая эльфийка, вероятно, только-только там оказавшаяся и с голодной жадностью кидающаяся на каждый из просунутых сквозь специальные отверстия член, Фаяссаш только улыбнулась, не сдерживая презрение во взгляде. Это же кем надо быть, чтобы, забыв о гордости, сидеть там, на бархатной подушке, лишь перевязав волосы алой лентой и на глазах у всех желающих это видеть сосать, словно тупая, тупая, тупая, людская давалка с громадным выменем и мокрой щелкой? Воистину, нет того позора, на какой светлые тюфяки не пойдут в своем несовершенстве и манерной, слюнявой бесхребетности!
Фаяссаш бродила по залам и коридорам этого строения, превращенного в, наверное, самую масштабную оргию, какую она только видела за свою долгую-долгую жизнь. Уж в самую разнообразную точно, потому что слишком много здесь было тех, кто в иной ситуации был бы откровенно непримиримым врагом друг другу. Да и все эти давалки из хуманок... она не готова была в том поклясться на алтаре Хранителя Клятв, но вон та выкрашенная в белый и с разрисованным лицом шутовка походила на одну весьма известную тварь из рядов солнцепоклонников, да и не она одна была здесь такая... узнаваемая.
Фаяссаш едва удержала под контролем свой собственный шок, когда заметила среди мелькающих лиц и иных, преимущественно не слишком одетых, частей тела очень даже знакомое лицо, столь же черное, как и ее собственное. Знаете ли, трудно не узнать матриарха собственного дома, пусть она в этот момент одета не в излюбленные одежды, а в весьма консервативное платье по человеческой моде, закрывающее и ноги, и живот, и даже колени, оставляя открытым взору только шею и весьма глубокий вырез, позволяющий вывалиться наружу явно выросшей и без того не маленькой груди. Сложенные в изощренную и тугую прическу волосы были стянуты на затылке и укреплены парой инкрустированных драгоценными камнями гребней, мочки ушей оказались украшены парой неброских сережек, по одной сияющей едва заметным белым светом жемчужине в каждой, создавая завершенный и при этом взывающий к естеству и страсти ничуть не слабее, чем с обычной одеждой матриарха, образ.
Чем-то напоминало то, как выглядят наполнявшие это место служанки, но рангом повыше, одетые не столь откровенно, но при этом столь же желанно, будто речь идет о, скажем, гувернантке или камердинерке. В общем не тот внешний вид, в каком замершая от неожиданности Верховная Ловчая ожидала увидеть Илсару. К тому моменту она успела уже дважды подзарядить маскировку от какого-то почти юнца в одежде представителя анонимного, - то есть намеренно лишенной гербов, - торгового дома и еще одному гному, только постарше и тоже торгашу.
В момент, когда она заметила Илсару, Фаяссаш была на коленях в третий раз, ее волосы были намотаны на здоровенный кулак чистокровного орка, а его боевой жезл находился глубоко в ее глотке. Только мастерство и вырабатываемый многие десятилетия контроль над телом, только железная воля Ловчей не дала ей прямо там насмерть подавиться извергаемым в нее потоком семени. Она и отсосать ордынцу-то согласилась исключительно потому, что ей самой интересно стало, сможет ли она принять в себя настолько крупный агрегат, так что без самоконтроля было никуда, а тут такой повод оный контроль потерять!
Кое-как приведя себя в порядок, оставив позади шлепнувшего ее по крепким ягодицам зеленокожего ублюдка, - она даже не повернулась к нему, простив ему малодушную попытку сохранить лицо, после того, как столь быстро спустил ей в ротик, - Фаяссаш пошла, плавно и выверено, словно заходя в тронный зал дома Сенрасс, приблизилась к занятому небольшой компанией уголку. И если нагловато лыбящийся полурослик, резко и грубо сношаемый мускулистой и коротко стриженной женщиной с гербом рыцарского ордена Стальной Стены вытатуированным между лопаток ее не интересовал, как и громадного роста северянин со стигмой Жаждущего Битв на плече, чье копье оказалось зажато между покрытых чешуей грудей сразу двух ящеролюдок с характерно подвижными для их племени язычками, то вот матриарх... матриарх ее внимание просто-таки захватила.
Она стояла на коленях, мягко обнимая тело чуть полноватого, но без совсем уж чрезмерности, хумана, возрастом едва ли попадающего в категорию мужчин. Руки паренька, немного подрагивающие и явно ничего тяжелее пера и столовых приборов в жизни не державшие, сейчас сжимали темную эльфийку за плечи. А сама она с невероятной нежностью стискивала член юноши между своих грудей, то мягко, неспешно и размеренно подрачивая, то сжимая его в ложбинке, то начиная едва-едва различимо потряхивать ими, провоцируя не сдерживаемые ничем стоны, иногда целуя показывающийся сверху кончик.
- Мы все еще считаем, что дочери Подземья грубы и жестоки, мальчик мой? - Фаяссаш едва узнает голос своей, с позволения сказать, повелительницы, насколько он сейчас кроткий и нежный, полный заботы и любви, пусть даже
