Кофейная Вдова. Сердце воеводы - Алиса Миро

Желудок скрутило спазмом такой силы, что Марина застонала. Голод был звериным.

Она села на лавке, сбрасывая тулуп. Тело затекло, шея не поворачивалась, каждый сустав ныл от ночевки на досках.

Она посмотрела на свои руки. Грязные, в саже, с обломанными ногтями. На запястье — дорогие часы Cartier, которые продолжали равнодушно отсчитывать секунды чужого времени.

— Окей, — сказала она вслух. Голос окреп, хотя и хрипел. — Я проснулась. Я здесь. Это не кома и не сон.

Она спустила ноги на земляной пол.

— План антикризисного управления. Пункт первый: инвентаризация активов. Пункт второй: гигиена. Пункт третий: поиск еды.

Она встала, пошатнулась, но удержалась.

— И пункт нулевой: разведка. Кто здесь власть и с кем договариваться.

Глава 1.5

Аромат будущего

Голова раскалывалась. Это была не просто мигрень, это был бунт организма, лишенного привычного топлива. Кофеиновое голодание наложилось на стресс и переохлаждение.

Марина подтянула кейс ближе к свету, падающему из слюдяного оконца. Щелкнули замки.

Внутренности кейса сияли стерильной чистотой, чуждой этому миру сажи и дерева.

Она начала перебирать сокровища.

Весы Acaia Lunar — бесполезны, батарейка села на морозе.

Темпер с ручкой из ореха — пока что просто красивая тяжелая штука.

Питчеры.

И главное.

Король ручного помола. Comandante C40. Тяжелый цилиндр из оружейной стали с накаткой из шпона.

Рядом лежал пакет. «Эфиопия Иргачефф. Натуральная обработка».

Марина прижала пакет к лицу. Даже через клапан пробивался аромат, от которого у неё задрожали руки.

Но сначала — топливо для тела.

Она пошарила в боковом кармане кейса. Пальцы наткнулись на шуршащую упаковку.

Протеиновый батончик «Шоколад-Брауни». Заначка на случай затянувшихся переговоров. Срок годности истекал через месяц, но сейчас это не имело значения.

Марина разорвала обертку.

Она не ела его — она его уничтожала. Сухая, вязкая масса со вкусом химического какао и сахарозаменителя показалась ей пищей богов. Она слизывала крошки с фольги, чувствуя, как глюкоза (пусть и медленная) начинает поступать в кровь.

— Жить будем, — прошептала она. — А теперь — просыпаться.

Она открыла кофемолку.

Засыпала зерна.

Звук падающих кофейных бобов — сухой, звонкий шорох — прозвучал в тишине избы как музыка.

Марина надела рукоятку.

Первый оборот.

Хр-р-р-щик.

Стальные жернова вгрызлись в твердое зерно.

Этот звук был механическим, ритмичным, агрессивным. В мире, где звуки были природными (ветер, треск дров, вой), звук немецкого механизма казался чем-то инопланетным.

Марина крутила ручку, чувствуя сопротивление. Вибрация передавалась в ладонь. Это успокаивало. Это была знакомая работа.

Она высыпала коричневый порошок прямо в питчер. Залила остатками талой воды.

Поставила питчер на угли, придвинув его кочергой (нашлась у печи) к самому жару.

Минута. Две.

Вода зашипела. Темная шапка кофе начала подниматься, пузырясь по краям рыжей пеной — крема.

И тут он пришел.

Запах.

Сначала тонкая струйка, потом — мощная волна.

Это была не просто горечь. Эфиопия раскрылась букетом: сушеная черника, бергамот, черный шоколад и немного цветов.

Этот аромат был густым, плотным. Он вступил в схватку с запахом кислой овчины, многолетней сажи и пыли. Он был агрессором. Он завоевывал пространство, вытесняя затхлость средневековья запахом дорогой московской кофейни.

Марина сняла питчер с углей, используя полу тулупа как прихватку.

Она не стала ждать, пока гуща осядет. Она сделала маленький глоток.

Горячая, горькая, невероятно ароматная жидкость обожгла язык.

Удар кофеина достиг мозга почти мгновенно. Сердце, до этого вяло толкавшее кровь, сбилось с ритма, а потом застучало ровно и сильно.

Пелена с глаз упала. Мысли, бывшие до этого вязкими, как кисель, выстроились в четкую структуру.

— Загрузка завершена, — выдохнула Марина, прикрыв глаза от удовольствия.

Шорох.

Тихий, но отчетливый.

Марина открыла глаза.

За печкой, в густой тени, куда не доставал скупой свет из окна, горели два желтоватых огонька.

Кто-то шумно втягивал воздух носом. Ф-ф-ф. Ф-ф-ф.

Вчерашний глюк выполз на свет. Не полностью — только лохматая голова и нос-пуговка.

Он смотрел на питчер в её руках так, как туземцы смотрели на бусы Кука. С опаской, но с жадным любопытством.

Его нос дергался. Он никогда, за все свои сотни лет жизни в этом срубе, не чуял ничего подобного. Это пахло не хлебом, не кашей, не мясом. Это пахло бодростью и какой-то неведомой, южной магией.

Марина не шелохнулась. Она медленно, очень плавно взяла с пола крышку от питчера (или маленькое блюдце из кейса, если было).

Налила туда немного кофе. Густая, черная жидкость запарила.

Она протянула блюдце к печи, поставив его на пол.

— На, — тихо сказала она. — Попробуй. Это не зелье. Это сила.

Домовой замер.

Потом, молниеносным движением, мохнатая лапка выхватила блюдце и утащила его в темноту.

Оттуда послышалось громкое принюхивание. Потом — осторожное лакание.

Пауза.

И громкий, удивленный чих.

А потом снова лакание, уже быстрое и жадное.

Марина усмехнулась, делая второй глоток.

Кажется, первый клиент у неё уже появился. И он остался доволен.

Кофеин ударил в кровь, как хороший разряд дефибриллятора.

Мир перестал быть враждебным ледяным адом. Он стал проектом. Сложным, запущенным, но перспективным стартапом.

Марина встала посреди избы, уперев руки в боки. Теперь, когда глаза не слезились от дыма, а мозг работал на высоких оборотах, она видела масштаб катастрофы.

Это был хлев.

Стол — массивная столешница из дуба — был покрыт черным, липким слоем жира, в который впиталась пыль веков. Пол — утрамбованная земля вперемешку с соломой, щепками и мышиным пометом. Паутина в углах висела такими плотными гардинами, что из неё можно было шить паруса.

— Санитарная норма: отрицательная, — вынесла вердикт Марина. — Начинаем ребрендинг.

Она закатала рукава блузки (шелк жалобно затрещал, но сейчас было не до жалости).

Химии нет. Воды мало. Тряпок нет.

Марина подошла к печи. Зачерпнула горсть остывшей золы.

— Щелочь, — кивнула она сама себе. — Бабушкин «Пемолюкс».

Она высыпала золу на стол. Плеснула немного драгоценной воды из питчера. Получилась серая абразивная кашица.

Марина достала из кейса нож — не столовый, а тот, которым вскрывала упаковки. Сталь была острой.

Она вонзила лезвие в культурный слой на столешнице.

Шкряб.

Звук был мерзким, но результат — мгновенным.

Нож снял черную стружку, похожую на пластилин. Под ней показалось дерево. Не гнилое, а светло-желтое, живое, твердое как кость.

— Отлично, — пробормотала Марина, входя в ритм. — Шкряб. Шкряб. Шкряб.

Физический труд работал лучше любого психотерапевта. С каждым движением ножа, с каждым сантиметром отвоеванной чистоты уходила паника. Она просто чистила стол. Простая, понятная задача с видимым результатом.

Вдруг краем глаза она заметила движение.

Серая тень метнулась по стене.

Афоня.

Эфиопия