Кофейная Вдова. Сердце воеводы - Алиса Миро

Береста занялась мгновенно. Веселое, жадное пламя лизнуло древесину, перекинулось на соседние щепки.

— Есть, — выдохнула Марина, чувствуя первый прилив триумфа. — Работаем.

Она подкинула еще дров. Пламя взревело.

А через секунду случилось страшное.

Вместо того чтобы устремиться вверх, в темное жерло дымохода, густой, сизый, едкий дым ударил обратно. Он выплеснулся в комнату, как вода из прорванной плотины.

Марина закашлялась. Дым ел глаза, драл горло.

Она отшатнулась, закрываясь рукавом.

Комната наполнялась угаром с пугающей скоростью. Белый потолок исчез в сизой мгле.

— Вытяжка! — крикнула она, мечась в дыму. — Где чертова вытяжка⁈

Она шарила руками по кирпичам над топкой, ища шибер, ручку, кнопку — хоть что-то. Пальцы натыкались только на горячую глину.

Глаза слезились так, что она почти ослепла. В груди горело.

Огонь весело пожирал березу, превращая избу в газовую камеру.

«Нужно тушить. Или открывать дверь. Но если открою дверь — выпущу тепло. Я умру от холода».

«Если не открою — умру от удушья».

Марина сползла на пол, пытаясь найти слой чистого воздуха. Его не было.

И тут, сквозь треск огня и собственный кашель, она услышала звук.

Стук.

Звонкий, требовательный. Будто кто-то колотил деревом по железу.

Звук шел сверху. С самой печи.

Бум!

Грохот был такой, словно на печи рухнула кирпичная стена. Что-то тяжелое, железное лязгнуло где-то высоко в трубе.

А потом физика изменилась.

Раздался низкий, мощный гул. В-у-у-ух.

Словно гигантский пылесос включили на полную мощность.

Дымное облако, уже готовое задушить Марину, дрогнуло и рванулось в устье печи.

Тяга была чудовищной силы. Пламя, которое только что хаотично лизало стены, вытянулось в струну и с ревом устремилось вверх, в трубу.

Воздух в комнате очистился за полминуты.

Марина сидела на полу, размазывая по лицу сажу вперемешку со слезами. Она жадно хватала ртом воздух.

Огонь гудел. Теперь это был не треск пожара, а ровный, сытый, утробный гул прирученного зверя. Самый уютный звук на свете.

Она подняла голову.

На шестке — выступающей полке прямо над устьем печи — кто-то сидел.

Маленький. Размером с кошку, но округлый, как клубок шерсти. Весь серый, цвета придорожной пыли и пепла. Лохматый настолько, что не видно ни шеи, ни ушей — только два внимательных, блестящих глаза и нос пуговкой.

Ножки, похожие на мохнатые палочки, свисали вниз.

В маленькой лапке, покрытой бурой шерстью, он сжимал деревянную ложку.

Существо смотрело на Марину сверху вниз.

В его взгляде читалось такое глубокое, такое вселенское разочарование, какого она не видела даже у председателя совета директоров при виде годового отчета с убытками.

Оно покачало головой.

Постучало ложкой по кирпичу. Тук-тук.

Мол, «Вьюшку кто открывать будет, городская? Совсем безрукая?»

— Ты… — прошептала Марина.

Существо фыркнуло, дернуло носом и, невероятно быстро перебирая лапками, шмыгнуло куда-то в темноту за печную трубу.

Тишина. Только гул огня и стук сердца.

Марина провела ладонью по лицу, глядя на черные от сажи пальцы.

Потом протянула руку и коснулась бока печи.

Кирпич был теплым. Шершавым и теплым. Живым.

— Галлюцинации, — твердо сказала она пустоте. — Классическое отравление продуктами горения. Гипоксия мозга.

Она прижалась щекой к теплой стенке печи и закрыла глаза.

— Но спасибо тебе, глюк. Ты спас мне жизнь.

Адреналин, державший её на ногах последний час, схлынул так же внезапно, как и дым.

На его место пришла свинцовая тяжесть. Руки дрожали уже не от холода, а от слабости.

Но страшнее всего была жажда. Горло, обожженное едким дымом и морозным воздухом, превратилось в сухую наждачную бумагу. Язык прилип к небу.

Марина обвела взглядом избу. В углу — пустые кадки, рассохшиеся от времени. У печи — закопченный горшок, уже остывший. Ни крана, ни кулера, ни забытой пластиковой бутылки.

— Вода, — прошептала она. Голос был похож на хруст сухой ветки.

Она подтянула к себе кейс. Щелкнули замки — звук был слишком громким, механическим в этой тишине.

Внутри, в мягком ложементе, лежали инструменты. Её гордость.

Марина достала питчер — молочник на 600 миллилитров. Полированная нержавеющая сталь, идеальный носик, лазерная гравировка логотипа. Вещь из мира, где есть эспрессо-машины и горячая вода из бойлера.

Она встала. Ноги были ватными.

Подошла к двери. Отодвинуть засов стоило невероятных усилий.

Дверь приоткрылась, впуская полосу холода.

Марина не стала выходить. Она просто опустилась на колени на пороге и зачерпнула питчером снег с наметенного сугроба. Снег был рыхлым, чистым, рассыпчатым.

Сталь мгновенно запотела.

Она вернулась к печи. Поставила питчер на шесток, поближе к устью, где гудело пламя.

Снег начал оседать.

Марина смотрела, как белая пушистая шапка превращается в серую кашицу, а затем — в прозрачную воду. На дне плавали соринки — кусочки коры или золы. Ей было плевать.

Она взяла питчер за ручку (сталь нагрелась, но терпимо).

Поднесла к губам.

Первый глоток.

Вода была ледяной. Она обожгла воспаленное горло, упала в желудок тяжелым холодным камнем.

Вкуса не было.

Это была «мертвая» вода. Дистиллят. В ней не было солей, минералов, жизни. Она была пустой, как вакуум, с легким привкусом железа и дыма. Она не утоляла жажду так, как обычная вода, но она тушила пожар внутри.

Марина пила жадно, давясь, чувствуя, как по подбородку течет струйка.

— Voss отдыхает, — выдохнула она, вытирая губы рукавом блузки.

Питчер опустел.

Теперь навалился сон. Не просто усталость, а черная яма, в которую она сползала.

Искать спальню или перину сил не было.

Марина посмотрела на лавку у стены. Широкая, выструганная из цельного бревна, отполированная чьими-то штанами за сотню лет.

Она подтащила свой пуховик, скомкала его, создавая подобие подушки.

Легла. Жесткое дерево тут же впилось в ребра и бедро.

«Синяки будут страшные», — мелькнула вялая мысль.

Она натянула на себя тулуп.

Сейчас, когда тяжелая овчина накрыла её, придавила к лавке своим весом, Марина почувствовала не отвращение, а благодарность. Запах старого сала и дыма показался запахом безопасности. Это был кокон. Броня.

Печь ровно гудела. Тепло шло волнами.

Марина закрыла глаза и провалилась в темноту без сновидений.

Она проснулась от света.

Он бил прямо в лицо — не яркий, солнечный луч, а мутное, желтоватое свечение.

Марина резко открыла глаза.

Секунду мозг, еще не загрузившийся, рисовал спасительную картину: белый потолок номера, хруст накрахмаленных простыней, гул кондиционера.

Реальность ударила под дых.

Над ней нависали темные, закопченные балки потолка, проконопаченные паклей.

Свет пробивался сквозь маленькое, кривое оконце, затянутое чем-то мутным и слоистым. Не стекло. Слюда? Или бычий пузырь? Сквозь него мир снаружи казался размытым пятном.

Тишина.

Ни машин. Ни голосов. Ни звука лифта.

Только далекий, едва слышный