Кофейная Вдова. Сердце воеводы - Алиса Миро
Она шла, глядя под ноги.
Её «лабутены», замотанные грязными тряпками, скользили по утоптанному до ледяного блеска навозу. Она шаталась. Голод скручивал желудок в тугой узел, вызывая тошноту и головокружение.
«Идти. Не смотреть в глаза. Искать весы».
Она прошла мимо рыбных рядов (вонь тухлой рыбы едва не заставила её вывернуть пустой желудок). Мимо мясников с красными от холода и крови руками.
В конце ряда, у самой стены кремля, она увидела вывеску: деревянная рука, сжимающая молоток.
Лавка была крошечной, полуподвальной.
Внутри пахло воском и кислым металлом.
За низким прилавком сидел старик в кожаном фартуке. На носу — очки в толстой роговой оправе (редкость!). Перед ним — крошечные весы-коромысло.
Марина, не говоря ни слова, выложила на прилавок кольцо.
В полумраке лавки, освещенной только лучиной, бриллиант в 0.8 карата, огранки «Принцесса», поймал этот скудный свет.
И взорвался.
Он рассыпал по грязному прилавку веер радужных искр — синих, красных, зеленых. Идеальная геометрия, невозможная для местных мастеров.
Старик снял очки. Поднес кольцо к самому носу.
Пошкрябал ногтем по металлу.
— Серебро? — скрипуче спросил он. — Тяжелое… Свинцом разбавила?
— Платина, — хрипло сказала Марина. И тут же поправилась: — Белое золото. Чистое.
Старик хмыкнул. Он не знал таких слов. Для него белый металл был либо серебром, либо оловом.
Он ткнул пальцем в камень.
— А стекляшка знатная. Ловко гранишь, девка. Венецианская работа? Или бесовская? Слишком уж горит. Не бывает таких камней.
Он отодвинул кольцо.
— Не возьму. Стекло и порченое серебро. Иди отсюда.
Марина почувствовала, как внутри всё обрывается. Если она сейчас не продаст — она упадет в голодный обморок прямо здесь.
Она схватила кольцо.
Огляделась. На прилавке лежала стальная наковаленка для правки проволоки. Полированная, закаленная сталь.
Марина с силой провела бриллиантом по зеркальной поверхности стали.
Скр-р-р-и-и-п.
Звук был таким противным, что у старика дернулась щека.
Марина убрала руку.
На стали осталась глубокая, ровная царапина.
— Стекло сталь не берет, — тихо сказала она. — Это алмаз. Тверже нет.
Старик уставился на царапину. Потом на кольцо.
В его глазах промелькнул страх. А потом — алчность. Он понял, что девка сама не знает, что принесла. Или краденое, или она безумна.
Но камень резал сталь.
— За вес металла дам, — буркнул он, пряча глаза. — Камень… камень Бог с ним, на поделки пущу. Но дорого не дам. Металл странный.
Он полез в мешочек на поясе.
Зачерпнул горсть монет.
Это были не кругляши. Это были «чешуйки» — мелкие, овальные кусочки серебра, похожие на рыбью чешую или арбузные семечки, с неровными краями и едва различимой чеканкой.
Он высыпал их на прилавок. Штук тридцать. Горстка серебряного мусора.
В современном ломбарде за это кольцо дали бы сто пятьдесят тысяч. Здесь ей давали цену лома.
— Бери, пока не передумал, — прикрикнул ювелир.
Марина не стала торговаться. У неё не было сил на маркетинг.
Она сгребла чешуйки ледяной, негнущейся рукой. Ссыпала их в карман.
Бриллиант остался лежать на грязной доске, сияя холодным, никому не нужным совершенством.
Она развернулась и почти выбежала на улицу.
Запах она почувствовала сразу.
Запах горячего хлеба. Он перекрыл вонь навоза, он был сильнее холода.
Марина пошла на него, как зомби.
Лоточник стоял у церкви. От его короба валил пар.
Марина вытащила горсть чешуек. Протянула ему всё, что было в руке.
Мужик вытаращил глаза. Выбрал две монетки.
— Сдачу… — начал он.
— Молока, — перебила Марина. — И хлеба. Горячего.
Через минуту она стояла в проулке, за поленницей, спрятавшись от ветра и людей.
В одной руке — глиняная кружка с молоком (залог за посуду она отдала не глядя). В другой — горячий, тяжелый, обжигающий пальцы калач.
Она поднесла хлеб ко рту.
Пар ударил в лицо запахом дрожжей и печи.
Марина впилась зубами в хрустящую корку.
Хруст.
Горячий мякиш, сладковатый, плотный, обжег небо.
Вкус хлеба был таким ярким, таким невероятным, что у неё потекли слезы. Это был не вкус еды. Это был вкус жизни.
Она жевала быстро, жадно, глотая кусками.
Запивала ледяным молоком. Контраст обжигающего теста и холодного жирного молока вызывал почти наркотическую эйфорию.
Зубы ломило от холода, десны болели от горячего, но она не могла остановиться.
«Пять тысяч долларов, — пронеслось в голове, пока она слизывала крошку с губы. — Я съела кольцо с бриллиантом. И это… господи… это самая вкусная инвестиция в моей жизни».
Желудок наполнился тяжелым, сытым теплом. Дрожь утихла.
Марина вытерла рот рукавом грязного тулупа.
— Так, — сказала она, глядя на пустую кружку. — Ресурс восполнен.
Глава 1.7
Проблемный актив
Торг гудел, но теперь этот шум не пугал. С горячим хлебом внутри и серебром в кармане Марина чувствовала себя не жертвой, а игроком.
Первым делом — ноги.
Она нашла ряд валяльщиков по запаху мокрой шерсти.
Выбрала короткие, плотные «коты» — войлочные полусапожки, грубые, но добротные.
Спрятавшись за телегой, она совершила священнодействие: размотала грязные тряпки, сняла свои итальянские колодки и сунула ноги в войлок.
Мягко.
Это было почти эротическое переживание. Жесткая, свалявшаяся шерсть обняла ступни, мгновенно сохраняя тепло. Никаких колодок, никаких супинаторов. Просто теплое, мягкое облако.
Ботильоны отправились на дно холщового мешка, купленного у той же торговки. Следом туда же лег пуховый плат — серый, колючий, но плотный.
Марина накинула плат поверх головы, спрятав лицо. Теперь она ничем не отличалась от десятка других женщин на площади: просто фигура в тулупе и платке.
Марина, блаженно щурясь от тепла в новых валенках, остановилась у лотка с пирогами. Толстая, румяная торговка в трех платках ловко шлепала горячим тестом о прилавок.
— С капустой — деньга, с мясом — две! — гаркнула она прямо в ухо Марине.
Марина положила монетку.
— С мясом. И скажи, мать, чья изба у реки стоит? Та, что с заколоченными ставнями.
Торговка замерла с пирогом в руке. Её маленькие глазки подозрительно сузились.
— А тебе на кой, милая? — она вытерла руки о передник. — Чужая ты, видать. Нечисто там. Лихоманка там живет, да черти в подпечье воют. Окстись, девка.
— Мне не черти интересны, а хозяин, — твердо сказала Марина, забирая пирог. — Кому налог платить?
— Казне, кому ж еще, — буркнула баба, крестясь. — Государева она. Коли жизнь не мила — ступай в Приказную избу. К дьяку Феофану. Только он сейчас лютый, как медведь-шатун. Третьего дня купца плетьми сек за недоимки.
Приказная изба встретила Марину не запахом чернил, а вонью.
Густой, тяжелый дух немытых
