Кофейная Вдова. Сердце воеводы - Алиса Миро

У Глеба есть жена. Настоящая. Венчанная в храме. Евдокия Андреевна.

Та самая женщина, которая сегодня сидела здесь, пила кофе, смеялась с «белыми усами» и своей властью защитила Марину от кузнеца-рвача. Женщина, которая дала ей имя «Лекарня», прикрыв от попов.

— Я украла её имя, — осознание ударило под дых, выбив воздух. — Я просто взяла и примерила её корону, пока она не видит.

Марина сползла по стене вниз, обхватив колени руками.

Ей стало физически гадко.

В XXI веке это назвали бы синдромом самозванца. Но здесь, в XV веке, это называлось проще и страшнее: воровка. Тать.

Она воровала внимание Глеба. Она воровала уважение города (пользуясь протекцией жены Глеба). А теперь она в открытую назвалась его женой перед иностранцем.

Если Евдокия узнает…

Она не станет кричать. Она просто скажет одно слово мужу или священнику. Тихо, по-христиански. И Марину сгноят в яме или прогонят с позором. И Евдокия будет права.

— Господи, куда я лезу? — простонала Марина в колени. — Я здесь никто. Приблудная девка, которую терпят, пока она полезна. Глеб вернется к жене. К законной, венчанной жене. А я останусь с баночками желудей и фальшивым статусом.

Тоска, смешанная со стыдом, была горькой, как тот самый цикорий без сахара.

Одиночество в чужом времени навалилось бетонной плитой. У неё здесь нет прав. Нет корней. Нет своего человека. Она одна против целого мира, построенного на Домострое.

Шорох.

Тихий, мягкий перестук когтей по полу.

Из-под печки, из густой тени, выкатился мохнатый клубок.

Афоня.

Домовой подошел к ней. Встал на задние лапки. В лунном свете его шерсть серебрилась, глаза-бусинки блестели умно и внимательно.

Он всё слышал. И про ложь днем, и про слезы ночью.

В маленьких ручках он держал глиняную кружку. Старую, щербатую.

Афоня протянул кружку ей.

Марина машинально взяла. Теплое молоко. Откуда? Наколдовал? Или украл у соседей?

Она сделала глоток. Тепло разлилось по груди, немного разжимая ледяной кулак страха.

— Спасибо, Афоня… — голос её дрогнул. — Хоть ты меня не гонишь. Самозванку.

Домовой крякнул.

Он подошел вплотную. Положил мохнатую лапку ей на колено. Похлопал.

Ему было плевать на венчание, на дьяков и на законы людей.

Для него существовал только один закон: кто кормит Дом, кто греет Дом, кто дает Дому душу — тот и Хозяйка.

Евдокия была хозяйкой в тереме. А здесь, в этой избе, хозяйкой была Марина. И это право у неё никто не мог отнять. Даже Глеб.

Афоня потянулся и коснулся лбом её руки.

Присяга.

Марина вытерла злую слезу.

— Ты прав, — шепнула она, гладя его по жесткой шерстке. — Терем не мой. Но эта изба — моя. И дело моё. И люди эти — мои. А с Глебом…

Она посмотрела на луну.

— С Глебом разберемся, когда вернется. А пока… пока я буду играть ту роль, которую взяла. И молиться, чтобы занавес не упал раньше времени.

Домовой довольно фыркнул, забрал пустую кружку и, поправив на её плече сползшую шаль, деловито пошаркал под печку.

Утром в избе пахло морозной свежестью и вчерашними желудями.

Марина вздрогнула, когда дверь открылась.

Рустам-ага вошел, внося с собой запах холода и дорогих благовоний. Он был одет по-походному: поверх халата — теплая лисья шуба, на ногах — мягкие сапоги для верховой езды.

— Не бойся, ханум, — он мягко улыбнулся, заметив, как напряглась Марина. — Я пришел не забирать. Я пришел отдавать долги.

Он подошел к стойке и выложил маленький, потертый кожаный кисет. Звук был глухой, не монетный. Шуршащий.

— Вчера ты угостила меня своей… выдумкой, — сказал он, глядя ей прямо в глаза. — Это было дерзко. Варить дубовые орехи и называть их кахве — на такое способен только великий торговец. Или отчаянная женщина. Я не пил Черную Кровь десять лет. Этот мешочек я берег на самый черный день. Думал, заварят мне, когда буду умирать, чтобы душа легче нашла дорогу в рай.

Он развязал шнурок.

Марина заглянула внутрь. Там было зерен пятьдесят, не больше. Но это была настоящая, старая, маслянистая арабика. Запах ударил в нос, как наркотик.

— Но умирать я пока не собираюсь, — усмехнулся он. — А красивая женщина и добрая беседа лучше похорон. Свари, ханум. Всё, что есть. Нам двоим.

— Всё? — переспросила Марина. — Это же сокровище.

— Выпитое с другом вино — золото. Спрятанное в подвале — просто вода. Вари.

Теперь не нужно было хитрить. Звук кофемолки в тишине избы казался священнодействием.

— Знаешь, — сказал Рустам, наблюдая за ней, — на Востоке говорят: умная женщина — это сокровище, которое опасно держать на виду.

— Поэтому вы прячете их в гаремы?

— Мы прячем их от зависти богов. Ты здесь… как алмаз, вставленный в рукоять плотницкого топора. Сверкаешь, но тобой рубят дрова.

— Зато я строю дом. А в шкатулке алмаз просто лежит в темноте.

Рустам рассмеялся.

— Ты мыслишь как визирь. Надеюсь, твой… Воевода понимает, кто живет в его доме.

Они пили молча. Кофе был горьким, густым, черным как ночь, возвращающим к жизни. Чашки опустели слишком быстро.

— Я уезжаю, — Рустам перевернул чашку вверх дном, словно ставя точку. — Путь до Самарканда долог.

Он полез за пазуху и достал перстень. Массивное серебро, крупная бирюза, сложная арабская вязь.

— Золота у меня много, но ты его и сама заработаешь. Я дам то, что нельзя купить.

Он выложил перстень на стойку.

— Это моя личная печать, — сказал он серьезно. — На Востоке, от Кафы до Багдада, каждый купец знает знак Дома Ас-Сафар.

Марина смотрела на кольцо.

— Зачем?

— Времена меняются, ханум. Сегодня ты жена Воеводы. А завтра… завтра может подуть холодный ветер. Если тебе когда-нибудь понадобится помощь, убежище или просто дорога прочь отсюда — покажи этот перстень любому караванщику, который идет на Восток. Тебя доставят ко мне. Живой и невредимой.

Это было не просто предложение. Это был страховой полис. Билет на эвакуацию.

— Бери, — он подвинул кольцо. — Пусть лежит. На будущее. Будущее — вещь туманная, как твое утро.

Марина взяла перстень. Он был тяжелым и теплым от его тела.

— Спасибо, Рустам-ага. Надеюсь, оно мне не пригодится.

— Я тоже надеюсь, — он склонил голову. — Но лучше иметь кинжал и не воспользоваться им, чем встретить волка с пустыми руками.

Он развернулся, полы его шубы взметнулись.

— Прощай, северная роза. Не дай морозу убить твой цвет.

Дверь хлопнула.

Марина осталась одна.

На столе стояли две пустые чашки, мешок с остатками запаха драгоценного кофе и серебряный перстень с бирюзой.

— Умный мужик, — прошептала она, сжимая кольцо в кулаке. — Слишком умный. Он