Кофейная Вдова. Сердце воеводы - Алиса Миро

— Воевода… — протянул он. — Грозный человек. Уважаемый человек. Что ж… Чужой сад — запретный плод.

Он достал из кошеля золотую монету. Бросил на стойку.

— Это за напиток, ханум. За твою смелость.

Он развернулся, полы халата взметнулись.

У двери он обернулся.

— Но помни, роза. Зима здесь долгая. А воеводы… они смертны. А Рустам умеет ждать.

Он вышел. Нукер скользнул следом, как тень.

Марина выдохнула, чувствуя, как дрожат колени.

На столе, в лужице пролитого кофе, блестела золотая монета.

А в воздухе висел тяжелый, душный запах чужой страсти и опасности.

Марина продолжала стоять, опираясь руками о стойку. Спина была прямой, подбородок вздернут — но это был фасад.

Как только шаги за окном стихли, фасад рухнул.

Колени подогнулись, и она тяжело осела на высокий табурет.

— Ушел… — выдохнула из угла Дуняша, крестясь. — Господи Исусе, страх-то какой… Глаза черные, как у ворона. Иродище…

Марина посмотрела на свои руки. Они мелко, противно дрожали.

«Жена Воеводы», — эхом пронеслось в голове. Язык мой — враг мой. Зачем она это сказала? Если Рустам начнет копать, если спросит у дьяка или у попов — ложь вскроется. И тогда она станет не «боярыней», а самозванкой, прикрывающейся чужим именем. Евдокия не простит. Глеб не простит.

Марина взяла монету. Тяжелая. Персидский динар.

Она крутанула её пальцами. Монета заволчковала по дубу, превратившись в золотой шар.

Марина смотрела на это вращение, и страх постепенно уступал место холодному расчету. Мозг, привыкший к бизнес-аналитике, переключился с эмоций на цифры.

— Он отдал золото за одну чашку, — пробормотала она. — Импульсивная покупка. Порыв.

Она оглядела свою стойку.

Пусто. Гладкий дуб, джезва, тряпка.

Если бы здесь, прямо перед его носом, стояли баночки со скрабом… Или мешочки с пряниками… Или набор специй в красивой шкатулке…

Он бы купил. Он хотел потратить деньги, чтобы произвести впечатление. А тратить было не на что.

— Деньги лежали на столе, а я их не взяла, — зло прошептала Марина. — Упущенная выгода.

Она резко встала. Дрожь в руках прошла.

— Дуня! Открывай окно, проветривай. Дышать нечем, как в гареме.

Пока Дуняша выстужала запах мускуса, Марина схватила кусок угля и бересту.

Она начала яростно рисовать.

— Нужна горка, — бормотала она. — Лесенка. Прямо на стойку, сбоку. Три ступени. Чтобы товар в глаза лез. Чтобы руку протянул — и взял.

Она набросала эскиз: небольшая, изящная лесенка-витрина.

На верхней полке — «Дорогое» (скрабы, наборы).

На средней — «Сладкое» (пряники, сладости).

На нижней — «Мелочь» (ложки, сувениры). — Зона «у руки», — резюмировала Марина. — Завтра же закажу Микуле. Она посмотрела на золотую монету, которая наконец-то упала орлом вверх. — Спасибо за урок, Рустам-бей. На твое золото я построю витрину, чтобы в следующий раз обобрать тебя до нитки. Она спрятала монету в личный кошель (не в кассу). Это был её страховой фонд на черный день.

Вечер опустился на город синей, морозной мглой.

Марина всё еще не могла унять внутреннюю дрожь после визита перса. Она мыла посуду, яростно натирая глиняные чашки, пытаясь смыть с себя липкий страх.

Дверь распахнулась.

Ввалился Ивашка. За ним, пригибаясь в дверном проеме, вошел кузнец Игнат. А следом семенил подмастерье резчика с чем-то плоским, завернутым в рогожу.

В избе сразу стало тесно и шумно.

— Принимай работу, хозяйка! — прогудел Игнат, выкладывая на стойку сверток.

Марина развернула ветошь.

Там лежала Она.

Джезва.

Не та паяная-перепаяная жестянка, а настоящее произведение кузнечного искусства.

Игнат постарался. Медь была выкована из цельного куска (без швов!), тяжелая, толстая. Форма — идеальный конус: широкое дно для нагрева, узкое горло для «замка» из пены. Ручка была длинной, из витой стали, с насаженной деревянной рукояткой (чтобы не жгла ладонь), торчащей вверх под дерзким углом.

— Игнат… — Марина провела пальцем по теплому металлу. — Это диво.

— Старался, — зарделся кузнец, вытирая сажу со лба. — Больно уж Домна твоя… убедительная. Сказала, если плохо сделаю — ославит на весь торг.

Марина отсчитала ему серебро.

— Передай Домне поклон. А тебе — гостинец сверху. Приходи завтра, налью «Боярского» бесплатно.

Следом выступил подмастерье резчика.

Снял рогожу.

Ивашка и Дуняша ахнули.

На круглом дубовом щите, обожженном до черноты, сияли золотые лучи. Они были прорезаны глубоко, до светлого «мяса» дерева, и покрыты охрой.

В центре круга ничего не было — черная, бархатная пустота. Черное Солнце.

А внизу, строгой церковной вязью, было вырезано: «ЛЕКАРНЯ».

И маленький, скромный крестик сбоку.

— Пахом велел сказать, — пропищал подмастерье, — что олифу положил в три слоя. Дождь не возьмет.

— Вешайте, — скомандовала Марина. — Прямо сейчас. Над крыльцом. Пусть все видят.

Мужики ушли вешать вывеску. В избе остались свои.

Марина повернулась к Ивашке. Тот уже стягивал валенки, пристраиваясь к теплой печке.

— Ну? — спросила она. — Что узнал?

Ивашка откусил пряник, запивая водой.

— Про перса узнал. Зовут Рустам-ага. Богатый — жуть. Охраны у него человек двадцать, злые, как собаки. Стоят на постоялом дворе у «Трех Вязов».

— Колесо починили?

— Починили. Кузнец сказал — завтра к обеду выедут. Торопится он. Говорит, зима ему наша поперек горла.

Марина выдохнула.

Завтра. К обеду.

Значит, надо просто не высовываться полдня. И он уедет.

— А еще, — Ивашка понизил голос, — болтают, что он не просто купец. Что он везет письмо… Кому-то важному в Москву. Но это так, слухи.

— Письма нас не касаются, — отрезала Марина. — Главное — чтоб уехал.

Она подошла к окну.

Снаружи, в синей темноте, мужики уже приколотили щит.

Свет из окна падал на вывеску. Золотые лучи на черном поле вспыхнули.

«ЛЕКАРНЯ. ЧЕРНОЕ СОЛНЦЕ».

Это выглядело стильно. Мистически. И… официально.

Марина прижалась лбом к холодному стеклу.

— Мы открылись, — прошептала она. — По-настоящему. И пусть Рустам везет свои тайны в Москву. А мы остаемся здесь.

Глава 9.2

Исповедь самозванки и подарок Востока

Сон не шел.

Марина ворочалась на широкой лавке, укрытая лоскутным одеялом, но сон, как пугливая птица, улетел прочь.

В избе было тихо. Слышалось только сопение Ивашки за печью, ровное дыхание Дуняши из угла, да редкий треск остывающих углей.

Марина встала. Босые ноги коснулись чистого, теплого дерева пола.

Она накинула шаль и подошла к окну.

Снаружи, за мутной слюдой, мир замер в ледяном оцепенении. Снег искрился под полной луной, черный силуэт новой вывески «ЛЕКАРНЯ» отбрасывал на сугроб длинную, резкую тень.

— Жена Воеводы… — прошептала Марина, прижимаясь лбом к ледяной раме.

Слова, сказанные днем Рустаму, теперь жгли язык полынью.

«Я замужем. Мой муж — Воевода».

Как легко она это бросила. Как щитом прикрылась.