Кофейная Вдова. Сердце воеводы - Алиса Миро

Она заглянула ей в глаза.

— Ты ведь хочешь, чтобы он вернулся живым?

Вопрос был простым. Но для Марины он прозвучал как выстрел в упор.

Скажешь «нет» — враг. Скажешь «не могу» — ведьма.

— Хочу, — тихо ответила она, чувствуя, как внутри всё сжимается. — Больше всего на свете хочу.

— Вот и славно.

Евдокия встала, перекрестилась на новую вывеску за окном (словно благословляя бизнес).

— До завтра, сестрица. Жди на рассвете. Сани пришлю.

Она ушла. Тихо, с достоинством, унося с собой запах ладана и воска.

Марина осталась стоять посреди кофейни, опираясь на стойку, чтобы не упасть.

В воздухе пахло дорогим кофе и безысходностью.

— В церковь… — прошептала она.

Она не знала ни одной молитвы на старославянском. Она смутно помнила «Отче наш». Она не знала, когда кланяться, когда креститься, а когда петь. Она была чужеродным элементом, микросхемой в деревянном срубе.

Но отказать было нельзя.

Отказать жене Воеводы в совместной молитве за мужа — значит признать вину.

— Ну что, Ивашка, — Марина повернулась к выглянувшему из-за печи пацану, который слышал весь разговор. — Готовь воду. Много воды. Буду мыться.

— Куда это вы, барыня? — удивился мальчишка.

— В свет выхожу. Завтра у меня премьера. Будем грехи замаливать.

Она горько усмехнулась.

— Новыми грехами.

Глава 10.1

Чужая молитва

Утро воскресенья встретило Марину не запахом кофе, а медным гулом.

Колокол ударил над самым ухом, тяжелый, вибрирующий звук поплыл над заснеженными крышами, стряхивая иней с деревьев.

Марина стояла посреди избы, глядя в мутное отражение начищенного медного таза (зеркала у неё не было, только маленькое в пудренице, но там не разглядишь всей катастрофы).

На ней был чужой наряд.

Темно-вишневый летник с длинными, до пола, разрезными рукавами — «накавами», которые нужно было носить аккуратно, чтобы не подмести пол. Поверх — крытая алым сукном душегрея, отороченная куницей.

Одежда Евдокии. Одежда боярыни.

Но главным мучением был платок.

Евдокия прислала белый убрус — длинное полотенце с вышитыми золотом краями. Марина билась с ним уже полчаса. Волосы нужно было спрятать полностью — ни один локон, ни один волосок не должен дразнить прихожан.

— Дуня! — позвала она в отчаянии. — Помоги. Я сейчас удавлюсь этим… шарфом.

Дуняша, торжественная и умытая до скрипа (воскресенье!), подошла и ловкими движениями скрутила сложную конструкцию, закрепив её булавкой под подбородком.

— Во, — сказала она, отступая на шаг. — Чистая боярыня. Не отличишь. Только глаза…

— Что глаза?

— Глаза у тебя, матушка… бедовые. Не смиренные. Ты в пол смотри, не зыркай по сторонам. В церкви зыркать грех.

Возок Евдокии пах ладаном и старым мехом.

Жена Воеводы, увидев Марину, довольно кивнула.

— Хороша. Смиренна. Вот теперь никто не скажет, что ты «нехристь пришлая». Теперь ты наша, слободская.

Марина промолчала, теребя край рукава. Она чувствовала себя актрисой, которую вытолкнули на сцену без репетиции, в костюме из другой пьесы, где она не знает слов роли.

В храме было темно, тесно и жарко.

Сотни свечей создавали дрожащее, живое золотое марево. Лики икон смотрели строго из темноты, поблескивая окладами. Пахло расплавленным воском, сладким, душным ладаном и тяжелым запахом множества тел, укутанных в овчины.

Народ стоял плотно, плечом к плечу.

Но перед Евдокией толпа расступалась, как море перед Моисеем.

— Дорогу! Дорогу матушке воеводихе! — шелестело в толпе. — Потеснитесь, православные!

Они прошли вперед, к самому амвону, на левую, «женскую» сторону. Здесь стояли жены «лучших людей» города — купчих, сотников, старост. Они кланялись Евдокии чинно, с достоинством, шелестя дорогими шубами.

На Марину косились.

Шептались за спиной:

— Кто такова?

— Лекарица та, новая… что с кофейней…

— Ишь, вырядилась… В шелках стоит, как пава…

Но присутствие Евдокии служило броней. Марина встала рядом с ней, опустив голову так низко, что подбородок уперся в грудь, как учила Дуняша.

Служба началась.

Это был не просто ритуал. Это была медитация целого города.

Голоса певчих взлетали под купол, переплетаясь в сложную, древнюю, византийскую вязь. Дьякон басил, сотрясая спертый воздух: «Господи, поми-и-и-луй…».

Марина ничего не понимала в словах. Старославянский язык был для неё красивой музыкой, лишенной конкретного смысла.

Она включила режим «зеркало».

Евдокия поднимает руку — Марина поднимает.

Евдокия крестится (широко, истово, тремя перстами) — Марина повторяет, стараясь попасть в такт.

Евдокия кланяется в пояс — Марина сгибается.

Главное — не опоздать. Не стать белой вороной.

«Господи, — думала Марина, глядя на пляшущий огонек свечи в своей руке. — Я здесь чужая. Я лгунья. Я продаю желуди, выдавая их за чудо. Я хочу мужа этой женщины, которая стоит рядом и делится со мной теплом. Я стою в её платье. Если Ты есть… не карай меня сейчас. Дай мне выжить. Дай мне время».

— …О плавающих, путешествующих, недугующих, страждущих, плененных… — голос дьякона набрал силу, перекрывая хор, — …и о спасении, помощи и заступлении раба Божия, боярина и воина ГЛЕБА со дружиною…

Толпа выдохнула единым вздохом. Глеб был их защитником. Его судьба была судьбой города. Если он падет — придут татары или литва, и город сгорит.

Евдокия рядом тихо всхлипнула.

Она опустилась на колени прямо на холодный каменный пол. Сложила руки перед грудью. Плечи её под темной шубой вздрагивали.

Марина заколебалась.

Упасть рядом? Это будет лицемерие высшей пробы.

Остаться стоять? Это будет гордыня и равнодушие.

Она опустилась.

Колени коснулись камня. Холод пробил даже через плотную ткань летника.

«Глеб… — мысленно прошептала она, закрывая глаза. — Я не имею права просить за тебя перед этим алтарем. У тебя есть заступница посильнее, законная. Но… ты там держись. Не лезь на рожон. Ты нам нужен. Ты мне нужен. Возвращайся, черт бы тебя побрал. Живым».

Служба шла к концу.

Марина поднялась с колен, отряхивая подол. Ноги затекли.

Евдокия вытирала лицо платком. Она выглядела просветленной, словно слезы смыли часть тяжести с души.

Марина подняла глаза. Случайно.

И встретилась взглядом с мужчиной, стоявшим на правой, мужской половине, у самой солеи, где стояла знать.

Он не молился.

Он был одет в богатый кафтан, но лицо его было серым, неприметным, с острым, подвижным носом и цепкими глазами. В руках он держал посох, но опирался на него не как старик, а как человек, готовый к прыжку.

Это был Дьяк. Тот самый Феофан, у которого она купила паспорт. Глава городской канцелярии. Серый кардинал при Воеводе.

Он смотрел прямо на Марину.

Не на Евдокию. На неё.

Он прищурился, словно изучая диковинное насекомое под стеклом. В его взгляде не было