Червонец - Дария Каравацкая
– Тю! Да твой Гордей, милочка, уж десяток баб в городе объехал, пока ты тут стрекозой перед ним порхала!
Общий смех наполнил каморку. Ясна невольно скривилась от упоминания садовника. Но следующий вопрос заставил ее насторожиться.
– Жалко, что хозяин свой день рождения в середине осени справляет, а не летом. Вот бы мы тогда во дворе да с костром, да с баяном, э-эх…
День рождения? У Мирона… Как хочется подготовить для него что-то действительно особенное, как дома. Но времени до завтра ужасно мало. Ясна шумно вздохнула, а по полу предательски заскрежетал каблук.
– Погодь, кто там идет? – одна из кухарок выглянула за дверь, встревоженно встречаясь с Ясной взглядом. – Добрый день, сударыня… Вам что подсказать?
– Да нет, – растерянно ответила она, цепляясь за весомый предлог для своей ситуации, – Я искала кладовую, вот заблудилась немного.
– Так вам это не сюда, дальше-дальше пройдите, там и найдете. – румяная женщина в переднике махнула рукой в сторону той самой кладовой, в которой, как уже было известно Ясне, хранится ароматный сыр и сушеные яблоки.
– Да, спасибо… Я слышала, вы говорили про праздник завтрашний. Это в честь хозяина?
– А то ж. Каждый год в свой день рождения отпускает. А вы что ж, к нам что ль хотели? – насупленно спросила кухарка.
– Да нет, спасибо. Любопытно стало, – спокойно ответила Ясна, – А как хозяин отмечает свой праздник?
– Да никак, сидит один и все. Почем ему отмечать было, если он зверьем ходил тут один? А на завтра особых указаний нет.
Ясна вежливо кивнула, завершая беседу, и медленно пошла в сторону кладовой, надеясь еще вернуться в трапезную за баранками. Из каморки вновь полился разговор, не слушать который совершенно не удавалось.
– Н-да, Зось, – вздохнула кто-то третья, голосом постарше. – Года идут, а он же и правда все сидит да сидит в своей берлоге. Хоть бы женился, что ли… Сейчас-то уж что?
– Да что ты, а как же эта, как ее… – удивилась одна из девушек. – Рыженькая такая. Говорят, он с той дворянкой помолвлен давно.
– Ой, не, да когда ж это было! – тут же парировала старшая. – Сто лет назад! Там от помолвки и следа не осталось, когда он… ну того, – за дверью раздалась пауза, словно кухарка что-то красочно демонстрировала без слов. – Сейчас-то наш уж очень пригожий мужчина. В расцвете сил, с имением, статусом. Холост. Не ровен час как ради наследников или своей этой вот дворянской митусни женку по статусу подыщет. А как иначе? Никак!
Почувствовав, как внутри всё раздраженно похолодело, она вжалась в стену, цепляясь пальцами за край юбки.
– А эта… седая, как там ее… та, что заходила? Не? – послышался робкий вопрос.
– Тю, милочка! Так она ж дочка купца, – прозвучал уверенный ответ. – Очередная его причуда эта Ясна, небось. Забавы, опыты, все дела… Сама понимаешь.
Слова «причуда» и «опыты» впились в нее ядовитыми шипами. Внутри все оборвалось, а затем нахлынуло волной гадкого, жгучего возмущения. Не против женщин – против правды, внезапно представшей в таком липком и оттого не менее реальном обличье. Она все-таки была куплена, не приглашена на дружеский визит. Но ради чего?..
Она резко оттолкнулась от стены, уже не скрывая свой шаг, и быстро направилась прочь. В ушах гудело, а в груди клокотало, так неприятно и едко. Ясна не пошла ни за баранками, ни в светлицу. Вместо этого, сжав кулаки, она и правда направилась в кладовые. Мука на месте, мед, яйца, сметанки горшок. Всё, что нужно! Она знала, что сделает. Будет торт! Да такой, каким славилась она на всю семью, выпекая на каждый праздник. Она знает и докажет, ее дружба – не опыт, не забава. Мирон пусть и чуть другой, но всё равно заслуживает самого дорого сердцу подарка, какой она только смогла вспомнить.
Утро встретило ее непривычной игрой света за окном. Яркое солнце, пробивающееся сквозь ливень, заливало подоконник золотом и россыпями капель-самоцветов. Дождь и солнце – словно сама природа отражала ее смятение и сладкое предвкушение.
Кухонная печь уже была растоплена, в воздухе висело мягкое дыхание жара. Здесь, среди чугунных горшков, Ясна чувствовала себя совершенно как дома. В этом есть что-то свое от алхимии Мирона – точность пропорций, чудесные терпкие запахи, только не трав, а меда и специй.
Она принялась за работу со свойственным ей упрямством. Мука, взбитые яйца, тягучий, пахнущий летом мед. Ее руки, ловкие и уверенные, помнили каждое движение. Это был ее язык, ее способ общения с близкими. Каждый год, на каждый день рождения в отчем доме, ее пальцы проделывали этот путь. Для Миравы, для Божены, для отца… Теперь и его черед. Для того, кто, к огромной грусти, не отмечал своих дней рождений, оставаясь наедине со своими внутренними чудовищами. От этой мысли ее сердце сжималось с новой, щемящей силой. Она представляла его в такие дни – совершенно одного в молчаливых стенах, отпускающего прислугу на гулянку, сам в своем празднике не участвуя. И ей до боли хотелось хоть раз нарушить эту традицию одиночества.
Когда медовые коржи, смазанные сметанным кремом, остались в холодной комнате ждать лучшего часа, Ясна направилась искать именинника. Он был в каминном зале. Полулежа на диване, забросив ногу на ногу, и с таким прытким вниманием скользил взглядом по строчкам книги, что, казалось, сейчас прожжет в пергаменте дыру.
– Хорошая книжка? – осторожно спросила она, останавливаясь на пороге.
Мирон поднял взгляд. Его глаза, голубые с янтарным ободком, блестели от возмущения.
– Хорошая ли? О да! Я в ярости от этого невежды, но как же это великолепно! – Он с легкостью поднялся, и Ясна отметила про себя, как непривычно видеть его беглые, лишенные былой грузной мощи движения. – До чего забавно автор, не читавший, видимо, ни единого труда по гидравлике акведуков, пытается рассуждать об идее обратного потока воды! Это ж надо так извратить здравую мысль!
Он говорил страстно, с той самой интеллектуальной жадностью, что была знакома Ясне по их беседам о травах и механизмах. И в этот миг, глядя на его оживленное лицо, на морщинку меж бровей, она почти не чувствовала тревоги.
– Поздравляю тебя… с днём рождения, – выдохнула она, не дав себе передумать.
Эффект был мгновенным. Словно невидимая вода смыла все эмоции с его лица. Книга захлопнулась с тихим шлепком, а руки, еще миг назад, так восторженно выражающие удовольствие и возмущение, замерли.
– Что? – растерянно переспросил он.
– У меня
