Кондитерша с морковкиных выселок. Книга 2 - Ната Лакомка

– Желе… десерт… соус… – потрясённо повторял за мной маэстро Зино, и не утерпел: – Да откуда вы столько окситанских слов знаете?!

– Много путешествовала, – уклончиво ответила я.

После полудня вернулся Марино. Он привёз нам не только полную тележку груш и лимонов, но и тридцать штук свежих яиц и Ветрувию в придачу.

– Я сама приехала, как только узнала, что случилось! – затараторила моя подруга, бросаясь мне на шею и сочувственно расцеловывая меня в обе щеки. – Привезла тебе все косынки, все фартуки! Всё, что хочешь! А ты представляешь, Ческу тяпнула гадюка! Прямо в пятку! Судя по ране, там была змеища с мою руку!

– Да что ты! – ужаснулась я. – Она живая?!

– Гадюка? – переспросила Ветрувия рассеянно, оглядываясь на сладко спящих охранников, лежавших прямо на полу. – Не знаю. Не знаю, сдохла, наверное. В Ческе яда побольше, чем у десятка гадюк.

– Да при чём тут змея? Я про синьору Ческу…

– Да что ей сделается? – отмахнулась Ветрувия. – Примчалась ко мне, как полоумная, орёт «помогите»! А сама скачет, как коза. Вызвали ей врача, она всё вопила, что умирает, но врач сказал, что ей грозит только небольшая лихорадка. А вот змеи в саду – это непорядок. Представь, если на меня такое чудище выползет?! Ты уж скажи саду…

Тут я зажала ей рот ладонью. Но хозяин остерии ничего не услышал, потому что был занят усовершенствованием молочного желе, Марино к тому времени ушёл, а охранники не подавали признаков вменяемости.

– Потише, – велела я шёпотом Ветрувии, и она покаянно закивала, сообразив, что чуть не проболталась. – Разберёмся со змеями, – сказала я так же, шёпотом. – Скорее всего, змея была подарочком для Чески от нашего сада. Не любит он их семейку.

– Красавчик рассказал, что этот подлец Пьетро всё вам испортил! – продолжала возмущаться Ветрувия. – Это надо же быть таким гадом! Ещё почище гадюки!

– Справимся, – сказала я, деловито. – Помоги мне вымыть лимоны и груши. А потом с лимонов надо будет снять кожуру – тонко-тонко, а груши почистить и порезать на кусочки.

Для сгущёнки я, по привычке, взяла пропорции один к оному. Обычно с таким раскладом ингредиентов всё получалось. Одна часть груш, одна молока, одна сахара. Перед тем, как варить, я засыпала груши толчёным содовым камнем, который маэстро Зино добавлял в тесто, когда готовил пресные лепёшки без закваски.

Сгущёнку полагалось варить часа три-четыре, но мы опробовали её на желе уже через полтора часа. И после этого маэстро Зино сплясал тарантеллу прямо вокруг столов, размахивая половником и так стуча каблуками, что охранники, наконец-то, проснулись.

Подняться на ноги они не смогли, так что просто уселись у стеночки, глядя мутными глазами и умоляя дать холодной водички.

Сначала маэстро Зино высказал им всё, что о них думал, а потом быстро нарубил огурцов и белой редьки, пряной зелени и хороший ломоть мягкого сыра, разложил по мискам и залил скисшим с лимонами молоком, взбив его предварительно с водой и солью.

К моему удивлению, сторожа слопали эту странную окрошку, восторженно мыча, попросили добавки, и через полчаса смогли встать и вполне связно поведать, как вчера играли в кости с Пьетро, и как он угощал их вином. Всё что было после и кто выиграл – почило во мраке.

Мы с Ветрувией хоть и не страдали от похмелья, но тоже не отказались поесть этого чудесного супчика. Особенно хорош он был, если бросить в чашку кусочек льда.

Жара сразу перестала ощущаться мучительной, в голове прояснилось, а сил явно прибавилось.

Но, может, сил прибавилось ещё и потому, что в остерию заглянул Марино Марини и принёс мне тончайшую шёлковую косынку – белоснежную, как молоко, с кружевными отворотами, похожими на крылья бабочки, и ещё – фартук из тонкого полотна с кружевными оборками.

– В таком фартуке надо подавать напитки к столу герцога Миланского, – глубокомысленно изрекла Ветрувия.

– Завтра у нас день поважнее, чем встреча герцога, – ответила я, примеряя фартук.

Он оказался мне большеват, но Ветрувия тут же раздобыла нитки и иголку, и заложила на фартуке несколько складок.

– Ты сама похожа на молочную сладость – хихикнула она, с удовольствием оглядывая меня в новом наряде. – Смотри, чтобы мужчины не перепутали тебя с вареными сливками и не съели, полив грушевым вареньем.

В ночь перед состязанием в остерии спать никто не собирался. Надежды на охранников со стороны не было, и все мы понимали, что бессонная ночь перед состязанием – это не лучший способ выиграть.

Дежурить по три часа по очереди?

Марино тоже высказал пожелание охранять остерию часть ночи, но я не была на это согласна.

– Завтра тебе от рассвета до заката надо будет стоять возле палатки «Манджони», – возразила я. – И совсем не нужно, чтобы ты уснул, пока они опять задумают какое-нибудь жульство.

– Я гораздо крепче, чем ты думаешь, – усмехнулся Марино.

В дверь постучали, и прежде чем открыть маэстро Зино вооружился половником, а за пояс заткнул нож.

В остерию вошёл миланский аудитор, и мы невольно поднялись с лавок и стульев.

– Пришёл по вашей просьбе, синьор Марини, – любезно кивнул адвокату синьор Медовый Кот. – Говорите, имела место нечестная конкуренция.

– Имело место преступление! Нарушение всех мыслимых законов земли и небес! – возмутился маэстро Зино и принялся с жаром рассказывать, что устроил Пьетро.

Боюсь, он слишком сильно приукрасил масштабы бедствия, и очень эмоционально и без особых доказательств обвинял «Манджони», но аудитор выслушал его внимательно и очень благосклонно.

– Что ж, – сказал он и посмотрел на меня со своей обычной мягкой, снисходительной улыбкой, – во избежание новых преступлений я предлагаю вам свою охрану. Полагаю, все захотят выспаться? Мои люди позаботятся, чтобы никто не помешал вашему спокойному сну.

– Какие это ваши люди? – настороженно спросила я.

– Вы с ними знакомы, – аудитор сделал полупоклон в мою сторону.

Его людьми оказались два доминиканца, что шпионили на моей вилле. Не сказать, чтобы меня такая охрана слишком обрадовала. Маэстро Зино тоже воспринял такую помощь без энтузиазма. В конце концов договорились, что монахи буду охранять остерию снаружи. Усядутся на улице возле костерка и не подпустят никого