Кофейная Вдова. Сердце воеводы - Алиса Миро
Она протянула руку к столу.
Там, в миске, лежали «черные пряники» — твердые, как гранит, глянцевые шайбы жженого сахара. Рядом дымился кувшин. В нем был заварен особый «Зверобой» — цикорий, в который Марина, не жалея, сыпанула черного перца и сухого имбиря. Тройная доза. Чистый огонь.
— Но для Медведя… — Марина улыбнулась, и эта улыбка была страшнее оскала их деревянной Козы. — У нас есть особое угощение.
Она действовала молниеносно.
Левой рукой схватила самый большой, самый твердый пряник.
— На, Мишка, закуси!
Она с силой впихнула каменный диск прямо в открытую пасть маски. Медведь инстинктивно дернулся, пытаясь выплюнуть, но пряник встал колом поперек горла.
— И запей!
Марина поднесла большую глиняную кружку к его рту и, не давая опомниться, плеснула внутрь горячее, черное варево.
Жидкость попала в глотку. Эффект был мгновенным.
Кипяток плюс капсаицин плюс сухие крошки жесткого пряника. Это был гастрономический напалм.
— Гхы… Кха!!! — Медведь задохнулся.
Он замахал лапами, роняя бутафорскую булаву. Внутри шкуры раздался звук, похожий на кашель простуженного моржа.
— А-а-а! Жжет! — заорал он уже своим, не измененным голосом, срываясь на визг. — Воды! Сука! Горю!
Он рванул с себя тяжелую, душную голову-маску. Шкура упала на пол грязной кучей.
Под ней оказалось багровое, мокрое от пота, перекошенное лицо.
Потап.
Кабатчик стоял, выпучив глаза, хватая ртом воздух, по подбородку текла черная струйка перечного цикория.
В избе повисла звенящая тишина. Ряженые опустили дудки. Даже Коза перестала щелкать челюстью.
— Гляди… — раздался изумленный голос из задних рядов. — Это ж Потап!
— И правда! Кабатчик!
— Эк его… в медведи записали!
— Свой кабак пропил, теперь побираться пошел? — захохотала Смерть (под маской оказался молодой подмастерье кузнеца).
Смех вспыхнул как порох. Жестокий, народный смех.
— Ай да Медведь! Ай да Потап!
— Не рычи, Потапка, а то ведьма еще перцу поддаст!
Потап стоял, пунцовый уже не от перца, а от унижения. Смех бил его больнее плети. Его авторитет, который он строил годами на страхе, долгах и водке, рушился прямо сейчас, под хохот толпы в этой чертовой избе, пропахшей корицей.
Он сплюнул на пол черную слюну. Зыркнул на Марину взглядом, полным бессильной ненависти, и, толкая ряженых локтями, бросился к двери.
— Дорогу медведю! — улюлюкали ему вслед. — Гляди, как драпает!
Марина стояла посреди избы, сжимая пустую кружку. Она чувстовала, как мелко дрожат колени под юбкой, но подбородок держала высоко. Это была победа. Публичная.
Она подняла кружку вверх, как кубок победителя.
— Представление окончено! — громко, перекрывая гул, объявила она. — А теперь — угощение! Кто не боится моего «Зверобоя»? Кто хочет огня внутри, а не снаружи?
Толпа замерла, переводя дух.
— Первая чарка — даром! — добила Марина.
Толпа взревела, но теперь в этом реве не было угрозы. Была жажда халявы и веселья.
— Наливай, хозяйка!
— Давай свой перец! Мы не Потап, мы сдюжим!
Марина повернулась к бледной, сползающей по стене Дуняше.
— Вставай, Дуня. Сегодня у нас аншлаг.
Глава 5.2
Инвестиции в будущее
Едва за Потапом захлопнулась дверь, атмосфера в избе качнулась маятником обратно.
Боевой кураж схлынул, оставив после себя запах пролитого «Зверобоя», мокрой шерсти и тяжелое, мужское сопение. Рыжий и его ватага, утирая пот рукавами, прихлебывали из глиняных кружек, с уважением и опаской косясь на хозяйку.
Вдруг дверь снова отворилась.
Не с ударом, не с пинком, а с долгим, торжественным скрипом, впуская клуб морозного пара.
— Опять? — напрягся Рыжий, хватаясь за тяжелую кружку как за кастет.
— Нет, — тихо сказала Марина, не отрывая взгляда от порога. — Это не война. Это гости.
В избу вплыла Звезда.
Это была хитрая конструкция из старого, прокопченного решета, насаженного на длинный шест. Дыры в решете были заклеены промасленной цветной тряпицей — красной, синей, желтой. Внутри дрожал живой огонек церковной свечи.
Мальчишка-звездарь крутанул палку, и решето завертелось. Разноцветные лучи, тусклые, таинственные, заплясали по закопченным бревенчатым стенам, по лицам суровых мужиков, по медным бокам кофейников.
Следом ввалилась гурьба.
Дети. Человек семь, мал мала меньше. Закутанные в материнские платки крест-накрест, в безразмерных зипунишках, подпоясанных простыми веревками. Носы у всех красные, как клюква, глаза — как блюдца.
В центре топталась «Коза» — вихрастый пацан лет десяти в вывернутом наизнанку полушубке и с привязанными к шапке деревянными рожками.
Они не испугались ни хмурых мужиков, ни странных запахов. В эту ночь у них была охранная грамота самого Неба.
Тоненький, чистый голос затянул, перекрывая гул печи:
— Коляда, Коляда!
Ты подай пирога!
Блин да лепешку
В заднее окошко!
Хор подхватил, звеняще и радостно, вразнобой:
— Не дашь пирога — мы корову за рога!
Не дашь хлеба — стащим с неба!
Не дашь ломтик — сломаем калитки!
Вдруг «Коза» закатила глаза, нелепо взмахнула руками и мешком повалилась на пол, прямо в солому, принесенную мужиками на сапогах.
Дети взвыли притворно-жалобно, переигрывая изо всех сил:
— Ой, Коза упала! Пропала Коза!
— Надо ей сала, чтоб она встала!
— И сладостей мешок, чтоб пошел впрок!
Марина смотрела на них, прислонившись к стойке.
Грязные. Пропахшие едким дымом курных изб. С обветренными до трещин щеками.
Но в их глазах отражался вращающийся огонек свечи. И в этом было столько настоящей, древней магии, что у Марины перехватило горло.
«Вот он, — подумала она. — Мой самый честный электорат. И самое строгое жюри».
Она наклонилась под стойку и достала заготовленные с вечера берестяные короба.
— А ну-ка, — громко сказала она, выходя в центр зала. — Расступись, народ. Будем Козу с того света подымать.
Она присела на корточки перед «мертвой» Козой. Открыла коробку.
Запахло так, что даже Рыжий вытянул шею, забыв про свой «Зверобой». Жженый сахар, гвоздика, корица. Запах богатства, тайны и далеких стран.
Марина достала черный пряник в форме солнца с белыми лучами глазури.
— Это не просто пряник, — сказала она серьезно, глядя в хитро приоткрытый глаз пацана. — Это «Козуля». Волшебный корень. Кто съест — тот за зиму на вершок вырастет и хворать не будет. Слово даю.
«Коза» тут же «воскресла», схватила пряник черной от сажи ручонкой и, забыв про роль умирающего лебедя, вонзила в него зубы.
Остальные дети облепили Марину, как воробьи крошку хлеба. Каждому в ладонь лег черный, глянцевый диск.
— Ой… — прошептала девочка в огромном платке, лизнув белую полоску глазури. — Сладкое! Как мед… ой, матушка!
Она замерла.
— Жжется!
Они кусали твердое тесто.
Для детей, чьим пределом мечтаний была пареная репа или морковь в меду по праздникам, этот сложный, пряный вкус был как взрыв.
— Кусается! — восторженно взвизгнул мальчишка со Звездой. — Пряник кусается!
— А потом
