Кофейная Вдова. Сердце воеводы - Алиса Миро
Она посмотрела на темную, закопченную пасть русской печи.
«Там я настраивала эспрессо-профиль, ловя доли секунды экстракции и граммы на весах. Здесь я настраиваю тягу вьюшкой, чтобы не угореть, и колю лучину ножом, чтобы просто нагреть воды. Тот же утренний ритуал запуска системы. Только уровень сложности — „Survival“. Хардкор».
Она взяла нож. С сухим треском отколола от полена тонкую щепу.
Завтрак был спартанским: ломоть вчерашнего хлеба и кусок масла. Она ела стоя у окна, процарапав ногтем маленький глазок в морозном узоре на слюде.
Улица просыпалась.
Мимо, скрипя полозьями по жесткому насту, проехали розвальни с сеном. Мужик в огромном зипуне, похожий на стог, что-то мурлыкал себе под нос. Пар от лошадиной морды поднимался столбом в розовое небо.
Скрипнула калитка напротив.
Бабка Марфа — та самая, что продала им кур, — вышла на крыльцо с ведром. Широким, привычным жестом она выплеснула помои прямо на дорогу.
Пш-ш-ш…
Пар окутал её фигуру.
Марфа подняла голову, увидела Марину в окне. Улыбнулась щербатым ртом и размашисто перекрестила воздух в её сторону.
— С наступающим, вдова! — донеслось сквозь двойную раму глухое приветствие. — Пряники-то печешь?
Марина кивнула и помахала в ответ.
Странное, теплое чувство коснулось груди. Её приняли.
Для Марфы она больше не чужачка, не «городская фифа» и не ведьма. Она — соседка. Странная баба, у которой всегда чисто, вкусно пахнет и петух бешеный, но — своя.
Марина опустила взгляд на свои руки, сжимающие хлебную корку.
Ногтей нет — срезаны под корень, чтобы не ломались о дрова и чугунки. Кожа на костяшках огрубела, покраснела от ледяной воды, ветра и золы.
Перед глазами на секунду вспыхнула другая картинка.
Её руки с идеальным маникюром, держащие питчер Motta. Идеальный глянец взбитого молока. Тонкая струйка рисует сложную розетту на поверхности капучино.
Вокруг — стильный лофт, гул разговоров, светящиеся яблоки ноутбуков, запах сиропов и бесконечная гонка. Поставки зеленого зерна, кассовые разрывы, текучка бариста, отзывы на картах, конкуренты, открывающиеся в соседней двери…
Там она жила в мире кофе, но кофе часто становился просто цифрой в Excel-таблице. Она тонула в операционке, переставая видеть гостей за экраном смартфона.
Здесь она варит суррогат из корня сорняка в помятом медном ковшике.
Но здесь каждая чашка — это событие. Это магия, меняющая реальность. Здесь люди смотрят на пенку не как на должное («почему так долго?»), а как на чудо.
«Я скучаю по стабильному давлению в 9 бар, горячему душу и своей кофемолке Mahlkönig, — призналась она себе, глядя на ледяные узоры. — Но я не скучаю по той бессмысленной суете. Там я продавала кофеин. Здесь я продаю надежду».
Она доела хлеб. Стряхнула крошки в ладонь (выкидывать хлеб — грех).
Взгляд стал деловым. Ностальгия по профессиональному оборудованию — это хорошо, но сегодня у неё sold out на пряники, а печь еще холодная.
Марина подошла к полатям, где под потолком, в самом теплом месте, сопела помощница.
— Подъем, смена! — громко сказала она, хлопнув в ладоши. — Вставай, Дуня. Сегодня мы покажем этому городу, что такое настоящее гостеприимство.
Дуняша завозилась, свешивая лохматую голову с настила.
— Матушка?.. Светает уж?
— Светает, Дуняша. Рождество на пороге. И клиенты тоже.
Тишина в избе была натянутой, как тетива перед выстрелом. Пахло гвоздикой, остывающим ржаным тестом и тревожным ожиданием.
Марина стояла у своего стола, машинально натирая и без того зеркальный медный ковш. Дуняша забилась в самый дальний угол, к курам, прижимая к груди ухват, словно это была винтовка Мосина, способная остановить танк.
— Придут, матушка? — шепотом спросила она, стуча зубами. — Коляда ведь. Страшная ночь.
— Придут, Дуняша. Это наша аудитория. Главное — грамотно управлять потоком.
Сначала пришел звук.
Это был не благостный звон церковных колоколов. Это был хаос.
Гул нарастал, как приближающийся товарный состав. Свист, улюлюканье, грохот палок о пустые ведра, звон бубенцов и пьяный, утробный вой, от которого стыла кровь в жилах.
— Началось, — выдохнула Марина, сжимая рукоять ковша.
БАМ!
Дверь не открылась — она распахнулась от удара ногой, с грохотом впечатавшись в стену.
В избу ворвался не просто холод. Ворвался ледяной ураган, мгновенно выстужая нагретое пространство, смешивая уютный запах корицы с резким духом мороза, перегара и сырой, прелой овчины.
— Сею, вею, посеваю! С Колядой поздравляю! — заорали десятки луженых глоток.
Они ввалились внутрь пестрой, кошмарной лавиной.
Маски. Страшные, грубые личины из бересты с прорезанными дырами вместо глаз. Вывернутые наизнанку тулупы, делающие людей похожими на зверей-мутантов. Рога, примотанные бечевками. Коза с деревянной челюстью, которая щелкала: клац-клац. Черт с хвостом из грязной пакли. Смерть с набеленным мукой лицом и косой из старой тряпки.
— На счастье! На богатство! На приплод!
Чья-то рука широким жестом швырнула горсть зерна. Сухой, жесткий овес застучал по идеально вымытому полу, закатываясь в щели, застревая между половицами.
«Клининг, — процедила Марина про себя, глядя, как мусор покрывает её стерильную зону. — Тройной тариф за уборку после корпоратива».
Толпа плясала, орала, требуя угощения. Но Марина смотрела не на Козу. Она смотрела в центр вихря.
Там, расталкивая ряженых, двигалась гора.
Медведь.
Огромный мужик, закутанный в настоящую медвежью шкуру с головой. Шкура была старой, пыльной, пахла псиной и затхлым салом. Он не плясал. Он шел напролом, как танк на баррикады.
— Угощения давай! — проревел Медведь. Голос глухо бился в маске, но интонации были до боли знакомыми — наглыми, хозяйскими.
Он качнулся, «случайно» задев бедром новую лавку-чурбак. Тяжелый пень пошатнулся и с грохотом повалился на бок. Толпа одобрительно загоготала. Медведь сделал еще шаг. Его плечо, обшитое свалявшимся мехом, нацелилось на полку с глиняными кружками.
— Нет! — взвизгнула Дуняша, бросаясь наперерез и подхватывая полку, с которой уже посыпались черепки.
Марина вышла из-за стойки.
В своем новом вишневом наряде она казалась яркой вспышкой на фоне серых шкур. Спина её была прямой, как лом, а взгляд — холоднее, чем воздух с улицы. Она встала прямо у него на пути.
— Стоп, — сказала она тихо.
В общем гаме её голос не был слышен, но её поза — поза человека, который не боится зверя, — заставила передних ряженых затихнуть.
Медведь навис над ней. Из разверстой пасти маски несло дешевой сивухой так, что резало глаза.
— Вина! — рявкнул он, брызгая слюной. — Вина давай, ведьма! А то печь по кирпичу разнесу! У нас право есть! Коляда!
Марина подняла голову. В прорези маски она увидела налитые кровью, злобные глазки. Это был не праздник. Это был рейдерский захват под прикрытием фольклора.
— Вина нет, — отчетливо, разделяя слоги, произнесла она. — Здесь
