Кофейная Вдова. Сердце воеводы - Алиса Миро

Это были не медяки за кружку кофе. Это был первый госзаказ. Контракт с Минобороны, если переводить на современный язык.

Она подняла глаза на Глеба. Теперь они сидели друг напротив друга не просто как мужчина и женщина, а как партнеры. Равные игроки.

Глеб смотрел на неё, на то, как вишневое сукно облегает её плечи, как уверенно её узкая рука лежит на деньгах.

— Тебе идет этот цвет, Марина, — сказал он тихо, но серьезно. — Цвет победы.

Марина чуть сжала кошель пальцами, фиксируя сделку.

Глеб тяжело поднялся, скрипнув кожаной портупеей. Дело было сделано.

Он шагнул к выходу, но у самой двери, уже положив руку на кованое кольцо, вдруг замер.

Пауза затянулась. Слышно было только, как потрескивают дрова в печи.

Воевода медленно обернулся.

В полумраке сеней его фигура казалась огромной, заполняющей проем. Он смотрел на Марину. Не как мужчина смотрит на женщину, и не как начальник на подчиненную. Он смотрел на неё как на равную. Как на того, кто тоже стоит на вершине продуваемой всеми ветрами горы.

— Знаешь, вдова… — произнес он задумчиво. — Потап дурак, но он был понятным врагом. С ним все просто: дал в морду, налил штоф водки — и мир. А ты… ты непонятная. И от этого страшнее.

Марина не отвела глаз. Она стояла прямо, чувствуя, как жесткий воротник нового платья поддерживает шею.

— Страшно, потому что я меняю правила, Глеб?

— Страшно, потому что за тобой пойдут, — ответил он серьезно, без тени насмешки. — Бабы твои уже идут. Теперь, глядишь, и мужики потянутся. Ты власть берешь не силой, Марина. А чем-то другим.

Он шагнул обратно в круг света, понизив голос:

— Смотри, не обожгись. Власть — она как твой пряник: с виду сладкая, а начнешь грызть — зубы сломать можно. Вмиг.

Марина чуть улыбнулась — одними уголками губ.

— У меня крепкие зубы, Воевода. Закаленные.

Глеб усмехнулся в бороду. В его глазах мелькнуло что-то теплое — не страсть, но узнавание. Признание «своей породы».

— Вижу, — сказал он мягко. — Потому и помогаю. Одной волчице в стае дворовых псов трудно выжить. Даже в такой красивой вишневой шкуре.

Он кивнул ей на прощание — коротко, по-военному.

Кольцо звякнуло. Дверь открылась, впуская клуб морозного пара, и тут же захлопнулась, отрезая их друг от друга.

Марина осталась одна.

Она подошла к столу, провела пальцами по грубой коже оставленного кошеля с серебром.

— Волчица, — повторила она про себя, пробуя слово на вкус. — Что ж. Лучше выть на луну, чем скулить под лавкой.

Глава 6.1

Логистический тупик и Божьи закрома

Торжище Верхнего Узла делилось на две неравные части.

С парадной стороны, у церкви, стояли нарядные лубочные лавки с лентами, сбитнем и пирогами — фасад для праздных зевак и купеческих жен.

А с изнанки, у самой реки, дышала паром, навозом и матом «грузовая зона». Оптовый терминал XV века.

Сюда не ходили нарядные горожанки. Сюда заезжали тяжелые, скрипучие розвальни, груженные лесом, сеном и мороженой рыбой. Здесь пахло дегтем, мокрой овчиной, конским потом и крепким словцом.

Марина шагнула в этот мир уверенно, как инспектор логистики на проблемный склад.

Поверх своей новой вишневой телогреи она накинула старый тулуп, но не застегнула его наглухо. Жесткий воротник-стойка цвета венозной крови и золотая тесьма на груди выглядывали наружу, как погоны. Это был сигнал: перед вами не просто баба с ведрами, а человек со статусом.

Она лавировала между санями, уворачиваясь от лошадиных морд, норовящих цапнуть за плечо. Под ногами хрустел наст, щедро перемешанный с сеном и «конскими яблоками».

— Мед, — бросила она первому попавшемуся торговцу, который пересчитывал связки сушеных грибов. — Бочку. Липовый или гречишный. Плачу серебром.

Торговец, мужик с красным от мороза и хмеля лицом, поперхнулся и загоготал, обнажая редкие зубы.

— Бочку? Зимой? Ты, боярыня, белены объелась? Пчелы спят! Весь мед еще по осени в Москву увезли или по глубоким погребам спрятали.

— Цену назови, — холодно оборвала его Марина. — Я не спрашиваю про пчел. Я спрашиваю про товар.

— Полтину за пуд! — выкрикнул он цену, за которую летом можно было купить телегу меда. — И то, если найдешь дурака, кто запасы сейчас вскроет. Мертвый сезон, матушка. До весны рынок пустой, как мой кошель.

Марина кивнула и пошла дальше.

В её голове с сухим щелчком работал калькулятор.

«Supply crunch. Классический дефицит предложения. Цена перегрета в пять раз. Покупать сейчас у перекупщиков — это сжечь бюджет и уйти в минус. Маржинальность пряников рухнет».

Она прошла мимо возов с мукой. Та же история. Остатки сладки, и цены кусаются, как цепные псы.

В дальнем углу, у огромного костра, разведенного прямо на снегу, грелись обозники.

Дальнобойщики средневековья. Люди, которые знали о товарообороте всё, потому что тащили его на своих горбах и санях.

Марина подошла к огню.

Мужики замолчали, косясь на странную женщину. Вишневый воротник, прямая спина, внимательный, не бабий взгляд.

— Мир вам, труженики кнута и колеса, — Марина достала из кармана тулупа горсть монет.

Небрежно подбросила серебряную чешуйку на ладони. Металл тускло блеснул в свете костра.

— Вопрос есть. Деловой.

Самый старший, бородатый дед в шапке, похожей на приплюснутый стог сена (дядя Прохор), сплюнул в огонь.

— Спрашивай, красавица, коль не шутишь.

— У кого в этом городе склады полные? — Марина смотрела ему в глаза. — Купцы пустые, бояре сами жрут. А мне мед нужен. Много. И корень сушеный. Кто осенью всё под себя подгреб и не продал?

Прохор прищурился. Он оценил и вишневое сукно, и серебро, и хватку.

— А тебе зачем, вдова? Торговать али для себя?

— Дружину кормить надо. Казенная надобность. Заказ Воеводы.

Обозники переглянулись. Слово «Воевода» здесь уважали больше, чем «Царь».

— Ну, коли Глебу Силычу… — Прохор почесал бороду пятерней. — К чернецам иди. В монастырь Святого Саввы, что на горе.

— К монахам? — переспросила Марина.

— К ним, иродам, — кивнул возчик со злой усмешкой. — Им же, почитай, со всей округи десятину везут. Кто зерном, кто медом, кто холстами. У них там, в подклетях, добра — горы. Гниет, а не продают. «Божья, мол, казна, на черный день». Тьфу! Собаки на сене.

— И мед у них есть?

— И мед, и воск, и черта лысого в ступе. Они ж жадные, всё гребут. Даже сорняк вдоль реки их послушники косят и сушат.

— Сорняк? — Марина напряглась, как гончая, взявшая след. — С синим цветком? Жесткий такой?

— Ну. Петров батог. Говорят, от живота помогает, а по мне — так сено сеном. Стога у них там