Подарок судьбы - Любовь Александровна Хилинская

— Дарья Юрьевна, — дверь открылась, Наташа просунула голову и ойкнула, исчезая в коридоре.

Мы же стояли, не отрываясь друг от друга, будто только вчера расстались, будто не было между нами долгих невыносимых лет одиночества, вцепившись всеми клетками и не желая ни на минуту отлепляться.

Наконец, Дмитрий чуть отстранил меня от себя, держа за плечи и глядя сверху вниз с какой-то улыбкой, а я несмело улыбалась в ответ, боясь проронить хоть слово.

— Дарья Юрьевна, да? — он буквально пророкотал мое имя низким голосом. — Важная такая, в белом халате.

Я и в самом деле была сегодня в белом халате, наброшенном поверх хирургического костюма. Не успела снять, когда пришла из приемника, осмотрев там женщину, и сейчас стояла, теребя пуговицу в попытке отодрать ее от ткани.

— А ты? Как ты тут оказался? — повторила я вопрос.

— Понял, что дурак непроходимый, — ответил он, так и не отпуская меня. — Некоторым много времени требуется, чтоб это осознать. Только когда при смерти был, дошло.

— При смерти? — я побледнела, в голове будто зашумело, и эта грань, отделяющая меня от обморока, была слишком тонка.

— Да, — кивнув, Дима понял, что сейчас я завалюсь на пол, успел меня подхватить и усадить на диванчик, купленный всеми врачами вскладчину взамен старой тахты в прошлом году. — Проводил тебя на поезд, пошел в военкомат и заключил контракт на СВО.

Прошедшее было предобморочное состояние вернулось. Я не знала, что такая впечатлительная. Боялась я не за себя, а за него. СВО! Сколько женщин в нашем роддоме, сотрудниц разных отделений, остались вдовами, а дети сиротами!

— Ты в отпуск приехал? — еле выдавила я непослушными губами, цепляясь за теплые мужские пальцы своими.

— Нет, — качнул он головой. — Либо за тобой, либо к тебе, Даш. Если, конечно, ты готова принять меня теперь такого вот…

— Какого? — я была в шоке и не сразу сообразила, что он криво усмехается, глядя на меня с каким-то ожиданием.

— Такого, — задрав джинсы, Дима показал мне протез.

От середины голени слева нога у него отсутствовала.

Слезы непроизвольно брызнули из моих глаз, изо рта вырвался всхлип, и я порывисто бросилась к нему на грудь, вцепившись в рубашку пальцами и судорожно притягивая его к себе с такой силой, что мы едва не повалились набок.

— Ты такой дурак, знаешь? — зашептала я горячо, тряся его, словно грушу. — Ты дурак!

Отстранившись, я заглянула в его смеющиеся глаза и фыркнула гневно.

— Чего ты смеешься?

— Ты смешная потому что, — ответил Дима. — И я тебя теперь никуда не отпущу. Или вместе или никак, поняла?

— Это я тебя теперь не отпущу, понял? — ворчливо отозвалась я. — Как вообще тебе в голову пришло все это? — я покрутила пальцем в воздухе. — Ты ж мог просто не отпускать меня… нас. Ты ж…

— Не мог я, Даш, — Дима устало вздохнул. — Я ж говорю, такой дурак был. Думал, что ты сама сделаешь первый шаг. Я ж тебе тогда сказал, что прикипел к вам с Ваней. А ты взяла и уехала с мамой. Ни одна женщина со мной такого не делала. Влезла мне в душу и сердце, козявка мелкая. Все годы только о тебе и думал. Как приеду и буду любить тебя так, чтобы ты поняла, насколько была не права.

— Дурак, — словно заело у меня это слово.

Я не ощущала, как по лицу бегут слезы, глядя на него. О работе никакой речи вообще не шло, в голове был только он, только Дима, вернувшийся с войны. Пусть раненый, пусть без ноги, но мой и ко мне. Он приехал ко мне! К нам.

— Тебя комиссовали? — задала я вопрос, с напряжением ожидая ответа.

— Да. Уже все бумаги получил. Свободен, как птица, — он кивнул, сгребая меня в объятия и втягивая ноздрями аромат моей макушки. — Как же я соскучился! Во сколько ты заканчиваешь? Как там сын?

Сын. Он так просто произнес это слово, что я, успокоившись было от слез, опять заплакала. Ванюшка периодически спрашивал, где его папа, и я придумала, что он пропал без вести на войне. Это было проще всего в нынешней обстановке, и для мальчика объяснение и для всех, кто мог задавать неловкие вопросы.

— Он… Ждет тебя.

Никакой работы, естественно, в этот день не случилось. Ольга Станиславовна, второй доктор, вызвала пораньше мою сменщицу и отпустила меня домой, отмечать возвращение блудного попугая.

Мы вышли с роддома, и я ощущала себя щенком, которого хозяин забрал с долгой передержки. Мне хотелось скакать рядом, петь, смеяться, плакать, все одновременно. Я держала Диму за руку, потому что он еще прихрамывал, не привыкнув к протезу, держа в правой руке трость, а в левой меня. Мне казалось, что все встречные смотрят на нас и улыбаются. И мне тоже хотелось улыбаться. Всему миру хотелось закричать, что я счастлива.

В двери садика мы зашли вместе. Дети гуляли на участке, и я сразу увидела светлую макушку сына.

— Ваня! — позвала я, не выпуская дрогнувшие пальцы из своей руки. — Иди сюда.

На последнем слове мой голос дрогнул, и я оглянулась на Диму, ища поддержки. Он улыбнулся мне ободряюще и перевел взгляд на ребенка, который спешил к нам навстречу, но, увидев чужого дяденьку, остановился в паре метров.

— Ну что же ты, боец? — негромко произнес Дима, наконец. — Иди папку встречай!

Сын часто заморгал, а я не могла сдержать слез и судорожно задышала, видя, как Дима сделал пару шагов навстречу ребенку.

Где-то справа стояла воспитательница, прижав руку ко рту, шумели дети, а мы словно застыли в немой сцене.

— Папа? — прошептал Ваня дрожащим голосом, а потом со всех ног бросился к нему.

Дима едва успел подхватить ребенка, уронив трость и покачнувшись, поднял его, бережно держа руками, а сын вцепился в него, как жук, обхватив всеми конечностями и рыдая так громко и жалобно, что я не выдержала и тоже заплакала. И воспитательница, Марина Сергеевна, всхлипнула рядом, вытирая платком слезы.

— Папочка, а я так ждал тебя, — громко шептал Ваня. — Я знал, что ты живой! Что ты вернешься ко мне! Ты же навсегда приехал? Ты не уедешь больше?

— Нет, Ванюшка, я навсегда приехал. Я теперь от вас с мамой никуда.

Конец