Ибо мы грешны - Чендлер Моррисон
Пока полицейский допрашивает ее, она ловит на себе мой пристальный взгляд. Я до того заворожен чарами ее глаз, что выдерживаю ее внимание несколько долгих мгновений. Холодок пробегает у меня по спине – дрожь такая же стылая, как мутно-голубые глаза за ее очками. Как будто она вглядывается в меня, как будто видит, какой я больной ублюдок и псих, но при этом – не отворачивается с отвращением, а будто бы заинтригована. Может, как-то неправильно на нее падает свет… или я неправильно толкую выражение ее глаз… но мне почему-то кажется, что дело не в этом. Больше не в силах выдерживать ее пристальный взгляд, я ухожу прочь по коридору. Директор больницы отпустил на остаток ночи всех, кто присутствовал на месте преступления, поэтому я еду домой. В моей машине холодно, несмотря на теплую летнюю ночь, и я почти ощущаю присутствие Хелен – как будто она сидит на заднем сиденье и сверлит дыры в моей голове алмазным буром своего взгляда.
Что-то с ней не так. Не знаю, что именно, не знаю, с чего я так уверен, – но мне страшно.
8
Следующей ночью я слежу за ней по картинкам с камер, наблюдая, как она переходит из комнаты в комнату, от пациента к пациенту. Ее движения мягкие и гибкие, и она улыбается, когда разговаривает с людьми, но становится серьезной и подавленной, когда остается наедине с собой. Камеры не транслируют звук, и я не в курсе ее разговоров – но, подозреваю, ее голос ровно такой же, как накануне вечером: легкий и приятный, приглушенный и очень спокойный. Тут невольно задумаешься, от природы ли у нее мягкий темперамент, или у нее просто его нет и ей плевать на окружающих ее людей и на то, что они могут сказать.
Скорее второе.
Ее обходы по больнице проходят без происшествий, скучно, поэтому я позволяю себе несколько раз подремать в кресле, прежде чем проснуться и снова разыскать ее, пролистывая записи. Так продолжается первые три часа моей смены, пока она не вешает длинный белый халат на крючок в своем кабинете, не достает из-под стола синюю спортивную сумку и не идет к лифту. Я переключаюсь на камеру лифта и наблюдаю, как она нажимает кнопку «П». То есть ей нужно в подвал.
Вот только единственное место, заслуживающее внимания в подвале, – это морг.
Есть там, конечно, еще парочка подсобок, но в них – ничего, что могло бы понадобиться врачу-акушеру. Уж точно не под самый конец смены. Зачем тогда врачу-акушеру спускаться в морг?
Я думаю о том, как она смотрела на того мертвого ребенка прошлой ночью. Я пытаюсь что-то для себя решить – придумать какое-нибудь объяснение, – но я не в состоянии сделать какие-либо выводы, логические или не очень.
И все же вот она – достает свою ключ-карту и входит в холодильную камеру с трупами.
Впервые меня приводит в замешательство тот факт, что в морге нет никаких камер.
Я поворачиваюсь на стуле, сцепив пальцы домиком, прищелкиваю языком и думаю о том, как лучше поступить. Вероятно, у нее есть вполне веская причина быть там, и, вероятно, в ней нет ничего особенного, кроме этих великолепных блестящих глаз, которые я отчего-то жажду увидеть снова. Я мог бы спуститься за ней и при столкновении сослаться на то, что подошло время обхода, но… мысль о том, что мне придется объясняться с ней, еще более пугает, чем перспектива разговаривать с обычными людьми – при условии, конечно, что она обычной не является. У меня нет никаких серьезных оснований подозревать ее в чем-либо, кроме, скажем так, странного предчувствия. И от этого предчувствия слегка кружит голову… но нет, нет, вы уж меня извините, но живые женщины не имеют никакого права кружить голову парню вроде меня.
Думаю, я уже принял решение о том, что собираюсь делать, поэтому вместо того, чтобы дальше обдумывать решение, которое я принял, как только она нажала кнопку лифта, я выхожу из своей каморки и уверенно топаю в морг.
9
– Мэм… какого хрена вы голая?
Это единственный вопрос, который я в силах выдавить из себя, вопреки существованию других, более очевидных вопросов. Например, «почему вы едите мертвого младенца», ну или «что за херня здесь творится», или, там, «может, тебе соус принести». Будь она мертвой, я бы вряд ли продержался больше тридцати секунд, прежде чем залить ее сухую холодную каверну бесполезными сперматозоидами – этими солдатиками, посланными в неизвестность навстречу неминуемой смерти, отчаянно ищущими то, что больше не существует. Одна только мысль об этом заставляет мой причиндал напрячься. Но нормальное половое возбуждение невозможно – из-за ее бьющегося сердца и функционирующих легких. Весь этот румянец на ее щеках столь неправильно контрастирует с мертвенностью глаз.
Хотя то, что она, оказывается, каннибал – это, безусловно, интересно.
Ее груди идеальны: полные и округлые, но не слишком большие, и соски такие, будто их расположение некий творец тщательно вымерял штангенциркулем, прежде чем влепить их на полагающиеся места. У нее отличный женственный живот, не прямо-таки плоский, но и далеко не выпирающий; в пупке поблескивает пирсинг в виде бабочки, противоречащий ее строгой и профессиональной манере держать себя с пациентами (которую я отметил, следя за ней через камеры, само собой). Ее вид что-то будоражит в памяти, и я чувствую себя немного… даже не знаю, ностальгирующим? Но по чему?
На одном ее бедре – татуировка в виде взволнованного кролика, держащего в одной руке карманные часы, а в другой – чайную чашку. Мой взгляд скользит по ее стройным ногам, и я представляю их задубевшими, оцепенелыми. Rigor mortis[1] – двух этих слов достаточно, чтобы привести меня в приятное возбуждение.
Она сидит на некогда белой льняной простыне, ныне испачканной запекшейся кровью, ее руки и рот уродливо замараны черновато-красным. По ее груди бегут потеки того же цвета. То, что у нее в руках – разделанное и существенно обглоданное в районе головы, – напоминает какой-то адский стейк.
– Почему ты голая? – спрашиваю я снова, глядя на ее аккуратно сложенную одежду на
