Ибо мы грешны - Чендлер Моррисон
Они не перестают, сказал я. Люди, по мне, и впрямь кошмарны – я почти ни с кем из них не могу найти общий язык. Но взрослые хотя бы не справляют нужду под себя и не орут благим матом, когда не получают то, что хотят (нет, бывают, конечно, и взрослые такого же склада, но я об условно нормальных людях). Сам я не спортсмен, даже близко спортом не интересуюсь, но скажите-ка на милость: неужто я – единственный, кто понимает, что младенец и мяч – это вещи взаимозаменяемые? Будь футбольные мячи орущими говнюками, я в старшей школе куда лучше справлялся бы на уроках физры.
5
Мои руки, вытянутые по швам, мелко дрожат, когда я стою и смотрю вниз на накрытый простыней труп на серебристом металлическом поддоне. Бледные ступни с именной биркой торчат из-под ткани, ногти на ногах успели сексуально пожелтеть. Я провожу кончиками своих дрожащих пальцев вверх и вниз по подошвам ее ног – кожа грубая и твердая, как на мозоли.
Не отрывая глаз от скрытой фигуры передо мной, я обхожу край стола, чтобы встать у его изголовья, страстно желая откинуть простыню, но сдерживаясь, заставляя мышцы напрягаться от предвкушения. Я хочу насладиться моментом. Убойно скучный минет от той девки пробудил вожделение в моих чреслах, и прошло уже несколько недель с тех пор, как я в последний раз сходился с холодной любовницей. Дрожащей рукой откидываю простыню до шеи, открывая лицо девушки. Повязки были сняты – жаль, мне бы очень хотелось сделать это самому, но люди с такими манерами, как у меня, на самом деле не могут позволить себе особую разборчивость.
Несчастный случай с прогулочным катером хорошенько так сказался на ее чертах, и если бы не женственность тела, я бы не смог понять даже, какого пола человек передо мной. Голову ей обрили, и без волос, отвлекающих внимание от лица, раны бьют по глазам еще сильнее – и это по-своему прекрасно. Кожа местами розовая и сморщенная, как после ожогов, и некоторые участки полностью срезаны. Края порезов – рваные и зазубренные, как если бы какой-то зверь трепал их зубами. Самая большая дыра – в правой щеке, видны перламутровые зубы и бледные десны. У нее нет носа, равно как и правого глаза, а длинная изогнутая ссадина вдоль скальпа обнажает кость черепа. Я прикасаюсь тыльной стороной ладони к ее прохладному лбу, словно проверяя, нет ли жара, и от ощущения ее мертвой кожи по моему и без того дрожащему хребту пробегают мурашки.
Я с кропотливой медлительностью снимаю простыню до конца, сбрасываю эту тряпку на пол и оставляю труп обнаженным, выставленным напоказ во всем безжизненном великолепии. Ее тело не так изуродовано, как лицо, но имеющиеся повреждения уникальны сами по себе. Ее пухлые груди в основном целы, за исключением нескольких незначительных травм и отсутствующего соска.
Мне так тесно в брюках, что почти больно.
– Уверен, в мире живых мужчин ты была обожаема и желанна, – говорю я, нежно лаская ее икру. Разговаривать с мертвыми девушками мне всегда было легче, чем с живыми, – с ними я проявляю своего рода поэтическое красноречие, иначе недоступное. – Может быть, ты даже была неразборчива в связях. Что ты делала на том прогулочном катере? Трясла перед мужиками своими… достоинствами? – Я хмурюсь, думая о молодых людях, которые наверняка пускали по ней слюни, как собаки, и говорю: – Надеюсь, они все тоже умерли. Надеюсь, им было очень больно. В любом случае сейчас ты бы их не заинтересовала. Они по очереди ласкали тебя, глазели на твое тело, наполненное теплом, кровью и жизнью, трахали тебя и эякулировали под твои стоны. – Я закуриваю сигарету, бросая самодовольный взгляд на табличку «НЕ КУРИТЬ»; здесь нет никаких детекторов дыма (или камер наблюдения, если уж на то пошло), и нет ничего лучше сигарет до и после акта любви. – Да, держу пари, ты стонала, когда они трахали тебя, и держу пари, им это нравилось. Честно говоря, я никогда не понимал, почему мужчин это так очаровывает. Стоны меня никогда не заводили. Наверное, потому что только живые способны подать голос. – Сухой, как осенний лист, смешок покидает мою гортань, и я кашляю от дыма, застрявшего у меня в горле. – Но теперь их время с тобой закончилось, и настала моя очередь. Ты бы застонала, если бы смогла, от удовольствия или страха, я не знаю. Может быть, это одно и то же.
Ладно, прежде чем продолжу, я должен предупредить вас, что следующую часть моих похождений большинство людей сочтет грубой или ужасающей. Если вы рассчитываете на что-то вроде «пятьдесят оттенков холодного», вас ждет величайшее разочарование.
Да, это такое предупреждение для особо чувствительных.
Мертвая плоть ничего от меня не ждет и не давит на психику – мол, я должен чувствовать то-то и то-то, пока она хочет так-то и сяк-то. Я предпочитаю мертвых живым только потому, что дико зациклен сам на себе. Мертвые нужны лишь для того, чтобы доставить мне удовольствие, и они ничего не требуют взамен. Я слышал от всяких коучей, что, если ты осознаешь прикладную роль мира по отношению к себе – ты, значит, по-настоящему успешен. Хе-хе.
Еще одно преимущество моего стремного фетиша – нет презерватива, нет проблемы. Я вполне мог бы быть самым фертильным мужчиной на планете, но все мои дамы оснащены лучшими противозачаточными средствами, какие только может предложить мир. Например, мертвые репродуктивные системы. Из их утроб никогда ничего уже не появится. И, памятуя тот мой стишок, мне это нравится.
Я – тот еще упырь. Вампир, если угодно. Полночный американский гуль.
– Черт возьми, – говорю я, выпуская дым из ноздрей. – Примите мою глубочайшую благодарность, мисс Эбигейл М. Вы только подумайте, моя дорогая, – наше рандеву придало цель и смысл
