Ибо мы грешны - Чендлер Моррисон

Черт, я хочу узнать побольше о Хелен Винчестер.

Впервые за все мое существование живое существо пробудило во мне интерес.

11

Я уже встаю, чтобы открыть дверь каморки охранника, прежде чем Хелен успевает ко мне постучаться. Я снова наблюдал за ней, изучал ее, пытаясь понять, как эта женщина может быть так заманчиво похожа на меня и в то же время так разочаровывающе отличаться. Так что я знал, когда она придет ко мне. Как только дверь открывается, она, даже не утруждая себя словами приветствия, спрашивает с порога:

– Занят?

Я поднимаю брови. Я даже не знаю, что означает это слово.

– Завален работой по уши, – отвечаю я, хотя сарказм едва ли мне когда-либо удавался, и я не уверен, что Хелен его уловит.

Уловила, кажется: протискивается мимо меня в каморку и плюхается на дополнительный стул, прислоненный к стене. Я сажусь обратно на свое место и смотрю на нее, ожидая, когда она заговорит.

– Я очень расстроена, – говорит она, пряча глаза. – До того как ты… поймал меня, мне худо-бедно удавалось подавлять отвращение к самой себе. А теперь вот – хожу сама не своя.

Все это очень обезоруживает. Прошлой ночью я был просто парнем, который застукал ее голой в морге за поеданием останков младенца, родившегося мертвым, а теперь, похоже, я тот, с кем она может поговорить о своем отвращении к себе. Я что, показался ей хорошим парнем, которому можно выговориться? Трындец!

– Ну, ты не сердись только, – говорю я, надеясь, что ответ прозвучит по-человечески.

– Прошлой ночью мне приснился сон, – продолжает она, игнорируя мои вялые извинения – вероятно, поскольку понимает, что я и впрямь ничего такого не держу за душой. – О ребенке в туалете.

Я моргаю сначала одним, затем другим глазом, как дурачок.

– О ребенке в туалете, – повторяю я. Ну дела. Она даже не представилась официально – а уже задвигает о каких-то сугубо личных вещах типа снов.

– Я захожу в кабинку на втором этаже – он там, – говорит она, по-прежнему избегая со мной зрительного контакта. – На сиденье унитаза было немного крови и несколько капель на полу, но вода была чистой. Пуповина была обмотана вокруг его шеи, а лицо посинело. Он был мертв, я уверена. От него избавились, как от мусора. Как от дерьма, исторгнутого в унитаз, и я должна была позаботиться о нем. Прибрать его, приобщить к ангельскому свету. Но как только я его коснулась, я поняла, что просто жру его. Другого пути спасения у меня для них нет. Только так.

– Ого, – вяло откликаюсь я. Никогда не понимал этого дешевого символизма по Фрейду.

– Вот только когда я почти доела до головы, он вдруг ожил и начал кричать: «Мамочка, что ты делаешь!» И я даже немного одурела сперва – ну какая я ему мамочка. А потом я, вся в холодном поту, вскочила – и меня стошнило. Прямо на кровать. Со мной такое впервые.

Я медленно киваю, не в силах сообразить, что сказать.

– И что? – спрашивает она, наконец поднимая глаза, чтобы встретиться с моими. – Как ты думаешь, что это значит?

– Я охранник, – отвечаю я ей, – а не гадалка и не Густав Миллер. – После короткой паузы я добавляю: – Послушайте, гм… доктор Винчестер, так? Мэм, мы ведь даже не знакомы.

Она делает глубокий вдох и выдыхает сквозь зубы.

– Хорошо, – говорит она, – мне жаль. Я просто… я не знаю. – Она барабанит пальцами с покрытыми лаком ногтями по бедру, затем достает из кармана пузырек и вытряхивает в ладонь пять крупных белых таблеток. Я протягиваю ей свою диетическую колу, и она запрокидывает голову и проглатывает их.

– Что это за колеса такие? – уточняю я.

Она мгновение смотрит на меня, и я понимаю, что она раздумывает, стоит ли лгать.

– Викодин. У меня хронические мигрени. – Затем, будто спохватившись, она добавила: – Взяты строго по рецепту! Мне их прописали.

Думаю, это и впрямь викодин. Полагаю, ее взаправду мучат мигрени. Но пузырек у нее без маркировки, так что о рецепте едва ли идет речь. Да и потом, какой уважающий себя доктор пропишет опиаты от мигрени, пусть даже и хронической? Я, конечно, мало в таких вещах секу, но подвох опять-таки чую.

И я вдруг четко осознаю, почему у нее такие глаза, – прямо-таки лампочка над головой вспыхивает. Да она ведь ходит обдолбанная. Поэтому у нее такой стеклянный, неживой взгляд – она ест слишком много обезболивающих.

Злоупотребление психоактивными веществами я, если хотите знать, осуждаю. Алкоголь тоже не вызывает во мне отклика – от него тошнит и голова ходит кругом. В первый и, похоже, единственный раз, когда я напился, похмелье было настолько отвратительным, что с тех пор я остался верен торжественно данному в то утро обету завязки. Однажды в старших классах я курил травку со студентом по обмену из Уганды, чей английский словарный запас состоял из фраз, которые он подцепил, просматривая американскую порнуху в интернете. Травка только и вызвала во мне, что неприятную нервозность – не помогало и то, что каждый раз, когда тот тип передавал мне косяк, он приговаривал что-то вроде «спусти мне на сисечки» или «раздвинь булки пошире, сучка». Вряд ли он понимал, что говорит, но, тем не менее, это сделало и без того неприятный опыт трындец каким неприятным. С тех пор я не видел причин курить шмаль или браться за что-то позабористее. Ясный ум – залог здоровья, как ни крути.

Как бы то ни было, меня не беспокоит очевидное пристрастие Хелен к фармацевтическим препаратам. Во-первых, это, безусловно, более респектабельно, чем трясущимися руками лить водку в термос и воровато оттуда ее посасывать. Ну или курить косяки в обеденный перерыв – дневной охранник этим часто балуется, судя по видеозаписям с камер наблюдения, которые я нашел. Парень запирался в подсобках – вот, оказывается, почему там иной раз так дерьмово пахнет. Я мог бы настучать на него с чистой душой, но, право слово, мне тупо лень.

– Я не наркоманка. Не подумай, – говорит Хелен, нервно разглядывая свои ногти.

– Как скажешь, – отвечаю я. Даже если она взаправду наркоманка, как я удостоверюсь в этом? Кто из нас взаправду знает что-то о ближних и дальних своих?

– Я не хочу, чтобы ты думал, будто я зависимая.

– Тебя что, так волнует, что я о тебе подумаю?

Она пожимает плечами