Ибо мы грешны - Чендлер Моррисон
6
На следующей неделе, все еще довольный свиданием с Эбигейл, я дремлю в комнате охраны, когда у меня на поясе пищит рация и испуганный женский голос пищит:
– Охрана! Охрана! У нас ситуация в комнате 13В, явиться незамедлительно!
Я протираю глаза и сажусь, зевая. Снимая рацию с пояса, говорю:
– Что вы имеете в виду, когда говорите «у нас ситуация»? Какого рода ситуация?
Долгая пауза, затем:
– ПРОСТО ПОДЫМИСЬ, НА ХРЕН, СЮДА!
И на заднем плане, похоже, кто-то громко орет.
Я издаю горестный вздох, после – говорю:
– Ладно, понял. Скоро буду…
Я встаю и выхожу из маленького офиса, направляясь к лифту. Следовало мне, конечно, по камерам глянуть, что там за заварушка. Оценить, так сказать, ущерб. У нас вообще-то очень тихая, цивильная больница. Наверное, выкликавшая меня медсестра – новенькая, может, вовсе практикантка, вот и раздувает из мухи слона. На часах – четыре утра; что же такого страшного может произойти, что необходимо вовлечь в дело ненужного меня?
Палата 13В находится в родильном отделении. Как я уже говорил ранее, я ненавижу эту часть больницы, поэтому, в соответствии с законом Мерфи, конечно же, именно здесь должна была произойти таинственная «ситуация». Что бы это ни было, как бы плохо ни было – я не прикоснусь к младенцам. Я не подписывался на такую фигню.
Когда я иду по коридору к указанной комнате, слышу мужской голос, кричащий:
– ОНА НЕ МОЖЕТ БЫТЬ МЕРТВА! НЕ МОЖЕТ БЫТЬ, ЧЕРТ ВОЗЬМИ, МЕРТВА!
Немного ускоряю шаг, полагая, что женщина умерла при родах и теперь муж сам не свой от горя. Некоторые люди – такие, прости господи, чувствительные.
Когда я захожу внутрь 13В, сразу бросаются в глаза несколько вещей.
Во-первых, мать жива – лежит в постели, рыдает, прижимает новорожденного к груди, все еще соединенная с ним пуповиной. Ребенок не плачет, его конечности безвольно раскинуты – он синюшный и, очевидно, с ним что-то не так. Я, конечно, не спец по младенцам, но такого цвета у них кожа точно быть не должна.
Далее следует, что кричащего мужчину, предположительно отца, едва удерживают три медсестры, которые борются за то, чтобы взять его под контроль, в то время как он брыкается и вырывается из их рук, визжа и воя, как домашний кот, попавший в медвежий капкан. Его потные волосы свисают на лицо, которое от ярости становится вишнево-красным. У одной из медсестер разбита губа и нос, расквашенный, как спелая ягода клубники, кровоточит.
Последняя, кого я замечаю, – доктор, симпатичная женщина в очках с толстыми стеклами и светлыми волосами, собранными сзади в конский хвост. Ее привлекательность омрачается только тем фактом, что она не мертва. Она стоит в углу, казалось бы, в стороне от всего этого хаоса, и смотрит на женщину в постели. У нее глаза, как галогенные лампы, но в них есть что-то странное, как будто свет в них холодный и отстраненный. Они матовые и затуманенные, отливают прекрасной мертвенностью, которую я привык видеть, приподнимая веки своих возлюбленных. Хотя в них есть и что-то еще… Есть голод, который исходит не только из ее глаз, но и отражается на всем ее лице – и именно тогда я понимаю, что она смотрит не на женщину в постели. Она смотрит на мертвого ребенка на руках у женщины.
– Эй! – кричит мне одна из медсестер – как раз та, которой разбили нос. – Сделай уже что-нибудь, черт тебя дери!
А что я могу? Я долговязый, человек-веретено – мне ли тягаться с амбалами. Я никогда в жизни не дрался – даже не уверен, что знаю, как наносить удары. Большой палец лучше прятать в кулаке, верно? Или наоборот?..
У меня нет времени думать об этом, потому что мужчина вырывается из рук медсестер и проносится мимо, сбивая меня на пол. Он выхватывает что-то блестящее и серебристое из подноса, полного медицинских инструментов, затем бросается к женщине на кровати.
– Не волнуйся, дорогая, сейчас мы отправимся к ней!
Он поднимает серебряный предмет – теперь я понимаю, что это скальпель – над головой и вонзает его в грудь женщины. Кровь брызжет ему на лицо и шею. Женщина кричит от ужаса и боли, но только на мгновение, потому что мужчина вынимает лезвие и вонзает его глубоко ей в глаз, резко обрывая ее вопль. Теперь все медсестры голосят, и я слышу шум, доносящийся из коридора, – на место происшествия стекается все больше персонала. Доктор, однако, остается безмолвно застывшей на месте, все еще глядя на младенца с тем же хищным выражением в глазах.
– ЧТОБ ВЫ ВСЕ ПЕРЕДОХЛИ! – орет на нас бешеный мужик, вырывая скальпель из черепа своей мертвой жены. – ВЫ ДАЛИ ЕЙ УМЕРЕТЬ! – По его заросшим щетиной щекам текут слезы и капают на воротник мятой, запачканной кровью рубашки. Если когда-либо и существовало истинное горе в его чистейшей форме, то оно пребывает внутри этого человека. Он проводит лезвием по своему горлу, разбрызгивая свежие капли темной крови на кровать и линолеум.
Крики медсестер становятся еще громче.
Женщина-доктор продолжает пялиться.
7
Кто-то звонит в полицию, и они приходят и задают нам всевозможные глупые вопросы своими глупыми официальными голосами, пока мы стоим в коридоре. Группа осмотра места преступления фотографирует беспорядок в родильном зале, который теперь огорожен желтой лентой «НЕ ПЕРЕСЕКАТЬ». Я все это время наблюдал за доктором; она кажется рассеянной и ошеломленной, что, я полагаю, может быть следствием шока, но я не думаю, что это так. В ней есть что-то не совсем нормальное. Ее глаза – эти большие мертвые глаза – завораживают. Ее радужки похожи на голубой лед, заключенный в пыльные хрустальные шары, этакие проблески планеты Нептун, наблюдаемые в телескоп с запотевшими линзами.
Слушая ее разговор с полицейским с блокнотом, я узнаю, что женщину эту зовут Хелен Винчестер и она в больнице – главная во всем, что касается беременности и родов. Частенько работает сверхурочно, и поэтому все в ней видят чуть ли не мать Терезу, но меня-то такой фигней не проведешь. Нутром чую какой-то нехилый подвох.
Меня беспокоит, как сильно меня к ней тянет. Может
