Солнечный свет - Алена Ивлева
Дверь резко открылась, и мы одновременно обернулись. Невеста, немного смущенная, но румяная, подошла нетвердой походкой.
– Папа просил вас позвать, – нараспев сказала она. – Осталась последняя традиция, и праздник можно считать завершенным.
– Свадебный торт? – с надеждой спросила я.
– Прыжки через костер.
Костер не был огромным, но даже маленькое пламя спалит волосы и оставит вечные шрамы, если не повезет.
– С каких пор прыжки через костер стали финальным штрихом в свадьбах? Было очевидно, что кто-то упадет лицом в раскаленные угли.
– Ну, раньше практиковали, – ответила Нина. – Но потом перестали. Сейчас такое редко увидишь.
Втроем мы стояли в отдалении. Гости готовились к прыжкам.
– Все мы знаем, как важен семейный очаг для каждого человека, – начал староста. – Не менее важны и традиции, глубоко почитаемые каждым из нас. – Он мельком взглянул на Нину. – Пусть этот костер символизирует благополучие новой семьи, а также любовь гостей к жениху и невесте. Сколько раз прыгнут через костер – столько лет и будет счастлива эта семья. Поэтому прошу вас не скупиться.
Группа мужчин начала снимать пиджаки и галстуки. Среди них я разглядела Филиппа и Петра. Кажется, Тимофей хотел присоединиться, но одного взгляда Нины хватило, чтобы остановить его.
– А Петр-то куда лезет? – спросила Софа. – Он и не добежит до костра.
– Может, вину хочет свою искупить. Перепрыгнет раз сто, чтобы они точно не развелись.
Первым прыгнул жених. Он начинает и заканчивает обряд. За ним устремились его дружки, потом какие-то ребята. Затем подошел Филипп, и стало тяжелее дышать. Это будет не он. Не он упадет в костер.
Без пиджака, в одной рубашке, он разбежался и прыгнул так высоко, что ни одна кисточка пламени не коснулась. Слава богу! Затем пошел Петр. Видимо, это будет он. Однако, точно так же как Филипп, он в мгновение ока перелетел через костер абсолютно невредимым. Они прыгали и прыгали, а староста считал, ведь знал, что это не пустые слова: сколько он решит, столько его дочь и будет счастлива. Один, другой. «И никто не падает!» – мысль, которую нельзя допускать в сознание. Лишь на секунду позволишь поверить в чудо или хотя бы в то, что все обойдется, твои надежды, жалкие и хрупкие, рухнут, поддетые рукой судьбы. Я осознала это, лишь мысль коснулась макушки, а когда она прошла сквозь, он упал. Лицом в угли. Споткнулся о собственную ногу и, коснувшись раскаленной поверхности, замычал, не в силах крикнуть.
Петр! Я знала. «Почему же тогда не остановила? – спрашивала совесть. – Как все те разы, когда видела, что кто-то умрет, но ничего не делала. Когда произошла авария». Потому что так и должно случиться. Они должны получить по заслугам. В мире невинны только младенцы, а остальные могут умереть за грехи. Странная мысль. Никогда раньше она не настигала меня.
Его быстро вытащили, Тимофей начал суетиться, люди бежали в их сторону, а мы так и стояли вдалеке.
– Ладно, девочки, пора спать. Завтра продолжим. У меня есть сюрприз.
Глава 5
Пикник. На берегу. Боже, дай нам сил. Третий тест на вшивость от Нины – видимо, она надеется, что кто-нибудь утонет и тем самым спасется от ее наказания, которым окажется лишение сладкого на месяц. Время от времени внутри прорастала жалость из-за жестокости, но затем в голове всплывал образ Тимофея, умирающего в муках, и она растворялась без следа. И утопленник казался не такой уж большой утратой, особенно когда ты его практически не знала.
Петра увезли в город. Ничего непоправимого, жить будет, однако уже без усов. Упал он даже не в огонь, а рядом, и лишь несколько угольков задели лицо. Нас становилось все меньше и меньше. Кто же это? Лариса, в которой обида так и не утихла, а разрослась до огромных размеров и выплеснулась наружу? Иосиф, который так и не забыл короткий роман и ревновал свою возлюбленную? Или судья, о котором Нина практически ничего не рассказывала, что делало его до ужаса подозрительным? А может быть, Филипп, лишь притворяющийся другом? Так можно и утонуть в подозрениях, позволив им затуманить рассудок.
Вчера ночью мы вернулись домой все вместе, ужасно подавленные. Я решила выпить своего чая, чтобы успокоиться, пошла на кухню и встретила Маргариту.
– Слыхала я, что произошло, – сказала она, лишь я переступила порог. Не знаю, как ей это удается, но она всегда выглядит свежей и бодрой в отличие от нас. Наверное, на контрасте со мной она кажется еще свежее. Румяная, немного растрепанная, в фартуке без единого пятна.
– Как ты узнала? Ты же решила на свадьбу не идти. – Я присела на стул рядом с сундуком.
– Да Светка позвонила и рассказала. Надо было идти. Такое пропустила! Он там хоть жив?
– Живее всех живых. Видимо, такие, как он, не горят.
Маргарита подошла и открыла сундук. Я разглядела мотки пряжи самых разных цветов, аккуратно смотанных и проткнутых спицами и крючками.
– Ты все еще не убрала ее? – удивленно спросила я. – Нина же просила. Что вообще за сундук? Тут и аптечка, и нитки.
– Брось, ничего она не сделает. Покричит немножко и отстанет. А мне радость. Пока курица варится, я времени не теряю. Хочешь, и тебе свитерок свяжу?
– Нет, спасибо. У меня и так их целый шкаф. Чая мне заваришь? А то я совсем расклеилась.
– Конечно. – Маргарита быстро спрятала нитки обратно.
Через пятнадцать минут я была наверху, надеясь на спокойную ночь. Чай вместе с таблетками Тимофея должны сработать и избавить от кошмаров. Так мне казалось. Однако этого не случилось.
Гулкий шум моря и завывания ветра наполняли пустоту. Ни справа, ни слева ничего не было, но я знала, что стою на скале. Шаг вперед – и пропасть заглотит, не подавившись. Однако ни страха, ни боли, ни предчувствия неизбежного не было. Абсолютно спокойная я стояла в темноте с закрытыми глазами. А затем я поскользнулась.
Вопреки ожиданиям хорошей погоды и солнечного утра к обеду небо опять затянулось, подул ветер, как будто кто-то выпустил осень раньше срока и она, обезумевшая от счастья, обнимала нас своими длинными руками, время от времени пытаясь задушить. Идеальная погода для того, чтобы выбраться на природу и ждать, пока кто-нибудь подавится печеньем или чай внезапно окажется отравленным.
Не одна я скептично смотрела на эту идею: лицо Марты, которое и так всегда выражало что-то среднее между неприязнью
