Золотарь. Путь со дна - Игорь Чиркунов
Но, когда я пришёл на выселок, то обнаружил, что шалаш мой обшмонали как могли и чуть по веткам не растащили. Видимо, кто-то решил, что у меня там несметные богатства припрятаны были. Понятно, что никакого мыла, никакого щёлока уже не оказалось. Утащили даже мою рабочую одежду, в которой я выгребные ямы чистил! Я, конечно, стирал её после каждой смены и даже немного щёлока на это тратил, но, всё равно, видок у неё был ещё тот, я бы наверно всё равно теперь выбросил. Ну а кто-то всё ж позарился!
Да ну и хер с вами! Теперь то я себе всего нового куплю!
Так что пришлось тратить монету на новую помывку в купальне. Самостоятельную и безо всяких «особых услуг».
К писарю я пошёл переодевшись — как говорится «при параде». И вообще, чем дольше ходил в своём «богатом шмоте», тем больше он мне нравился. Ткань штанов и рубахи была приятной для тела. Жупан отлично сидел по фигуре. На голове, опять же — шапочка, а не этот дурацкий чепчик-тряпка. Думаю, когда с деньгами чуть попроще будет, ещё себе прикуплю, что-нибудь похожего. А может и получше.
Пана Богуслова опять нашёл в его комнате… Блин, вот не поворачивался язык назвать это домом… Хотя сам я, всего день назад, в шалаше жил!
Но заниматься он повёл меня на второй этаж. Там он отпер ключом одну из дверей, и мы оказались в большой, очень высокой и довольно светлой комнате. Свет лился из высоких, во всю заднюю стенку, стрельчатых окон. Сама же комната… или может лучше сказать — зал? Сам зал был уставлен высоченными, до потолка, шкафами.
— Это, архив города, — с гордостью проговорил писарь. — Это, моя епархия!
И повёл меж шкафами в глубь.
Там, под окнами, видимо как в самом светлом месте, нашлись три конторки, на одной из которых лежал раскрытым толстенный фолиант. На второй — листы пергамента, чернильница и пучок перьев в стаканчике. А третья была пуста и покрыта слоем пыли.
— Вот твоё место на всё время учёбы, — писарь вытащил откуда-то длинную, не меньше метра и не сказать чтоб тонкую, указку и постучал ей по верху пустующей конторки. — Все книги, которые я буду тебе давать, можешь оставлять здесь.
Ну да, судя по слою пыли, учеников у тебя не много.
Я подошёл к своей «парте». Хм, а они не додумались, что для письма, да и для чтения можно сидеть? Конторка представляла собой что-то типа высокой тумбочки, высотой почти по грудь, с наклонной верхней крышкой… или столешницей? Под ней была полочка — очень удобно, если что-то надо положить. В общем — та же парта, только на одного, с «анатомической» столешницей и стоячая.
— Простите, пан Богуслов…
— Можешь называть меня пан Учитель, — милостиво разрешил писарь, перебив меня.
— Простите, э-э-э… пан Учитель, я ведь не купил ни бумаги, ни перьев…
— Тебе они не понадобятся, мальчик, — «успокоил» писарь, — когда дойдёт до письма, я всё тебе дам.
— Скажите ещё…
— Мальчик, — поднял указательный палец писарь, — ты пришёл учиться грамоте, поэтому твоё дело — внимать с почтением и запоминать. А говорить здесь буду я!
Ого. Ну ладно… Послушаю… То есть — повнимаю.
— Ты совершенно правильно поступил, мой юный ученик, что решил потратить часть своей юности на приобщение к мудрости человеческой. Ибо не даром говорится: «Кто не хочет учиться, тот будет служить другим!»
— Да, да, я помню, — негромко хмыкнул я, — ученье свет, а не ученье, чуть свет на работу.
Бац!
Указка резко, хоть не сильно стукнула по моей «парте».
Пан Богуслов покачал пальцем, с укоризной глядя на меня.
Я приложил руку ко рту.
Писарь милостиво кивнул.
Вот и поговорили!
— Наука, есть свет в темноте, говорят монахи Сазавского монастыря! — продолжил поучать учитель. — А кто смеётся над письменным словом, тот сам кончит с пером в глазу!
Интересно, мысленно ухмыльнулся я, это какое «перо» имелось в виду? Но в целом, я согласен.
— Учись молодым, чтоб старым быть знающим, — как токующий тетерев продолжал писарь.
Я не выдержал:
— Простите, пан… Учитель. Я бесконечно проникся мудростью, но… когда же мы начнём, э-э-э… постигать науку? Очень, знаете, не терпится.
Бац!
Указка снова стукнула по верху конторки.
— Умный мальчик слушает, глупый только щурится[1], — с нажимом проговорил писарь.
Да идёшь ты!
— Я всё понимаю, — я выставил руки перед грудью, — моё дело молчать и внимать, ваше говорить, но… Время — деньги! Моё время идёт, а плачу я за полученные навыки, а не за красивые слова…
Хотел ещё добавить: «Которые я и в корчме могу послушать», — но передумал — вдруг скажет: «Ну и топай в свою корчму!»
Бац!
Но этот «бац» был уже тише.
— Займёмся же учёбой, — степенно и важно проговорил пан Богуслав… и куда-то неспешно утопал.
Мд-я… А походка то у него точно — артритная. Вон как шаркает и переваливается при ходьбе. Не удивительно — я нигде не увидел отопления. Наверно, это из-за избытка легкогорючих материалов здесь повсюду, но работать в таких условиях зимой… Да ещё и «ботиночки на тонкой подошве», на каменном-то полу.
Пока я озирался, писарь вернулся с ещё одним большим фолиантом и водрузил его мне на конторку.
— А-бе-це-да-риум, — прочитал я по слогам.
— Ты умеешь читать? — уставился на меня как громом поражённый писарь. — Так зачем же ты…
— Нет, нет, нет… — тут же замотал головой я, — буквы то я худо бедно знаю… И то не все, — добавил, на всякий случай. — А вот в слова их складывать не получается.
Да чего там знать-то! Знакомый почти любому из моего прошлого латинский алфавит!
— Да? — как-то по-детски переспросил писарь.
— Ну… я пытался… учиться, — пришлось придумывать на ходу, — но… дурачком был… малолетним.
Прикольно наверно слышать немолодому уже мужику подобное от пацана лет шестнадцати!
— Это, мальчик, Abecedarium, — проговорил он на латинский манер, — это книга предназначена чтоб по ней учили буквы и учились складывать
