Чужие степи. Часть 9 - Клим Ветров
Я подбирался всё ближе, двигаясь от укрытия к укрытию. Наконец, через частокол голых стволов, мелькнуло движение. Я застыл, вжимаясь в кору дерева.
Метрах в тридцати, на небольшой, относительно сухой полянке, стояли двое. Люди. Но какие…
Одежда их представляла собой дикое, аляпистое зрелище. Словно туземцы, нацепившие на себя все блестящее и цветное, что смогли отнять у «цивилизованных». Я различил рваную розовую куртку, поверх которой был намотан ярко-красный, но уже порядком выцветший шарф. У второго — что-то вроде стеганой ядовито-зеленой безрукавки поверх клетчатой рубахи, а на голове белая меховая шапка-ушанка, украшенная яркими птичьими перьями. Одежда была разных цветов — желтый, сизый, белый, уродливый розовый, — и всё это драное, заплатанное другими лоскутами. Выглядело не как бедность, а как нарочитая пестрота. Камуфляж для этого серого мира.
Лица тоже странные, — скуластые, с узкими глазами — явные монголоиды. Но не такие, как знакомые мне буряты или казахи. Черты грубее, кожа темнее, с землистым оттенком. Они перебрасывались короткими, щёлкающими фразами, опираясь на длинные, грубо обработанные копья с массивными наконечниками. На поясах у обоих висели кривые, широкие клинки в деревянных ножнах — не сабли в полном смысле, но что-то среднее между тесаком и ятаганом.
Присмотревшись, я понял что они не стоят на месте, а двигаются, просто медленно, тщательно что-то обшаривая на земле, переворачивая комья мха и трухлявые ветки. Охотники? Собиратели?
Их вид, оружие, язык — всё говорило о том, что они свои в этом мире. Местные. Но знакомиться я не спешил, вполне понимая что для меня они представляют смертельную опасность. Двое дикарей, с копьями и тесаками, против меня с одним ножом — сомнительное удовольствие.
Я перевел взгляд на след мотоцикла. Он уходил прямо, в обход этой полянки, углубляясь в лес. То есть Ванька уехал дальше.
Дождавшись когда они продвинутся, я начал медленно, отходить назад. Мои глаза в последний раз скользнули по фигурам на поляне. И зацепились за деталь.
У одного из дикарей, того, в ушанке, за поясом, рядом с кривым тесаком, был заткнут… армейский бинокль. Советский, Б-6.
Такая же солянка как у нас?
Отходя от поляны, я нашел след снова и двинулся дальше. Лес становился еще более мрачным, деревья толще, а свет — площе и безжизненее. Тучи, если это были тучи, висели сплошным серо-бурым одеялом, без намека на солнце или хотя бы на разрыв. Ориентироваться по нему было невозможно. Оставалось только одно — считать шаги.
Я начал вести счет в уме. Это давало хоть какую-то иллюзию контроля. Один. Два. Пятьдесят. Сто. Каждые пятьсот шагов я останавливался, чтобы прислушаться и оглядеться. След упорно вел вперед, петляя между стволов, иногда почти исчезая на участках с плотным переплетением корней, но неизменно появляясь вновь.
Тысяча пятьдесят. Тысяча двести. Мышцы ног гудели от непривычной нагрузки — не от скорости, а от постоянного напряжения, от необходимости ставить ногу точно, бесшумно. Тысяча семьсот. Тысяча восемьсот. Задумываясь, я сбивался со счета, и упрямо начинал заново. Примерно три тысячи шагов. Час ходьбы? Больше? Здесь не было времени, был только бесконечный, однообразный путь сквозь серую мглу.
И тогда свет просто пропал.
Не стемнело. Не наступили сумерки. Его выключили как лампу в комнате. Одна секунда — тусклое, но все же позволяющее видеть на десяток метров марево. Следующая — абсолютная, густая, осязаемая чернота. Я замер на месте, мгновенно ослепший. Рука сама потянулась к ножу. Тишина, и до этого абсолютная, теперь стала вдруг еще мертвее. Я не видел даже собственной руки перед лицом.
Идти дальше было безумием. Кроме того что я просто не увижу след, напорюсь на что-нибудь или грохнусь в какую-нибудь яму.
Мысль о ночлеге на земле, в этой чёрной жиже не вызывала энтузиазма. Оставалось одно — лезть наверх.
Я осторожно ощупал пространство вокруг, нашел ближайший ствол. Дерево было толстое, корявое. Пальцы нащупали выступы коры, сук. Нож пришлось засунуть за пояс — нужны были обе руки. Я полез, как слепой, полагаясь на осязание. Через несколько минут поисков я нащупал относительно горизонтальное ответвление — толстую, сантиметров тридцать в диаметре, ветку. Она уходила в темноту параллельно земле.
С большим трудом, балансируя и цепляясь за более мелкие ветви, я устроился на ней, спиной к стволу. Положение было неудобным, но вполне устойчивым. Даже если усну, не свалюсь. Я зажмурился, потом снова открыл глаза, но от этого не стало светлее. Только теперь я осознал, насколько вымотан, адреналин отступал, оставляя после себя полнейшую усталость. Темнота была настолько полной, что граница между сном и бодрствованием стерлась.
Спал? Не спал? — Не понял. Утро наступило так же, как и ночь — мгновенно и без предупреждения.
Одну секунду было черно. В следующую — вокруг всё тот же тусклый, плоский свет мертвого леса. Как будто кто-то щелкнул тем же выключателем, но в положение «вкл.». Я моргнул, глазам даже не нужно было привыкать. Я всё так же лежал на ветке, внизу простирался тот же пейзаж: черная грязь, серые деревья, тишина.
Осмотревшись, я тяжело сполз по стволу, едва не сорвавшись на последних метрах, и шлепнулся в холодную жижу. Какое-то время я просто сидел, растирая онемевшие конечности. Потом поднял голову и начал искать след.
Он был там, в двух шагах, едва заметный в утреннем — если это было утро, свете. Я встал, встряхнулся, как собака, и снова пошел, сбрасывая оцепенение ночи. Счет шагов начался заново. Один. Два. Всё, что было до этой ночи, казалось сном. Единственной реальностью был этот след, ведущий в сердце безвременья.
Глава 22
Дымок я заметил еще до того, как лес окончательно расступился. Сначала это была просто легкая, чуть более серая пелена на фоне неподвижного буро-свинцового неба. Потом запах — приглушенный, стелющийся: палёная глина, сырое дерево и что-то жирное, возможно, тушёное мясо. Резкий контраст с мертвым духом болот.
След мотоцикла явно сворачивал чуть левее, огибая то, что было источником дыма. Ванька, значит, его тоже видел или почуял и предпочёл не соваться в неизвестное поселение. Здравая мысль. Мне следовало сделать то же самое. Но долг разведчика и отцовская тревога диктовали другое: Узнай, что это. Оцени угрозу. Пойми, мог
