Год акации - Павел Александрович Шушканов

Павел Шушканов

Год акации

Глава 1. Заброшенный дом

На границе нашего угодья и северных земель стояло пугало, неизвестно когда и кем сооруженное из старого пальто, тыквы и сухой травы, призванное отгонять вредителей, которых у нас не водилось никогда, и оно пугало меня до чертиков. Особенно, когда свет единственной звезды заливал его высохшее лицо с провалами глаз, из которых торчала солома. Тогда тень от амбара отползала в сторону, открывая его раздувшееся тело, нанизанное на шест, и я смотрел в единственное окно как пустые рукава треплет ветер. Смотреть на него было страшно, но еще страшнее – отвернуться к стене. Я был почти уверен в том, что однажды увижу там его тень на стене, а ободранные лоскуты его рукавов коснутся моего лица.

Конечно, все дело было не в фантазиях, приходивших в мою голову ближе к полуночи, а в странном повторяющемся сне, в котором я бреду один по пустым фермам, заглядывая в окна заброшенных домов, сжимая в руках ружье. Бреду, пока не натыкаюсь на чучело, безмолвное и отбрасывающее свою тень через весь наш маленький мир, неподвижное в свете оранжевого солнца. И вдруг я понимаю, что после многих лет одиночества здесь, я однажды займу его место.

«Зачем он нам?», - иногда спрашивал я, указывая рукой в неопределенном направлении. Мне казалось неправильным и страшным тыкать пальцем в причину моих кошмаров.

«Это от птиц», - коротко отвечал отец.

Из птиц я знал только кур и ворон, и не совсем понимал, какую опасность они могут представлять.

Но время шло, солнце и ветер делали свое дело. И однажды у него отвалилась голова. В ту ночь я не совсем понимал куда бегу, ослепленный светом звезды и страхом, и налетел на вкопанный в землю шест. Сухая тыква отлетела с громким хрустом и упала мне под ноги, уставившись на меня травяными глазами. Я зажал рот, чтобы не закричать. Тут на границе с северными землями не лают даже собаки, боятся.

Я перешагнул пустую голову и побежал дальше, шурша сандалиями по мокрой траве. Нужно только пересечь поле и сараи за ним. Там, на границе ферм меня будут ждать – я надеялся на это. Я всматривался в ночь, силясь увидеть отблески факелов, но видел только контуры крыш на фоне темного неба. Ничего, просто за сараями их не видно…

На углу, там, где земля клином вдается в территорию чужой фермы, я обернулся. И взглянул зачем-то в сторону северных земель. И увидел его – чучело. Оно было выше и тоньше, и, казалось, следило за мной, поворачивая огромную голову. Я не мог оторвать от него взгляда, но скоро облако наползло на сверкающий диск звезды, и на поля опустилась угольная темнота. Поднялся ветер. Нырнув под скат крыши, я выбежал на дорогу.

Однажды учитель Гримм говорил, что все события взаимосвязаны в нашем маленьком мирке и ничего не происходит просто так и внезапно. Я не сомневался в его правоте, как и в том, что он частенько просто спит, говоря, что обдумывает наши работы и те глупости, что мы успели наговорить за недолгий урок. Наверное, мне следовало лучше его слушать и меньше потешаться над ним. Тогда три недели назад я не был бы наказан и оставлен после урока в классе. И не нашел ту странную карту. И не оказался бы здесь на границе северных земель в поле зрения живого пугала.

***

Жаркое декабрьское солнце светило в оба окна класса начальной школы, играя бликами на некогда лакированных, но уже изрядно потертых столах, покрытых сеткой мелких трещин, и одноглазых очках учителя Гримма, в спешке забытых им на дубовом столе. Я смотрел на прозрачное стеклышко, положив голову на край стола и склонив ее. Через очки класс казался мутным и каким-то выпуклым. По краю стола лениво полз жук, иногда замирая в солнечном блике, будто чуя опасность. В отличие от меня, жук не боялся учителя, и смело потрогал очки тонкой лапкой. Мне даже показалось, что он наступил на них.

— Дурацкий жук, — тихо сказал я. — Сейчас придет учитель и накажет тебя.

Но Гримм все не шел, и жук безнаказанно устроился на дужке его очков. Зато я был наказан уже час и сидел в пустом, залитом солнцем классе, поглядывая на неспешно тикающие часы. Похоже было, что учитель просто забыл про меня. Он был уже немолод, да и в прежние годы не отличался хорошей памятью, как рассказывал отец.

В классе было восемь столов, и девятый, учительский, стоял напротив. Я успел изучить тут всё, даже маленьких головастиков в банке на подоконнике. В этом классе учились те, кому было уже за десять лет, но еще не исполнилось четырнадцати, как и мне самому. На стенах были развешаны выцветшие плакаты, в двух шкафах у двери стояли несколько книг и баночки с замурованными зверьками, из которых я знал только пупырчатую жабу. Книги блестели новыми кожаными корешками (учитель Гримм лично обновлял переплеты каждый год): «Почвоведение», «Замеры и межевание», «Посев злаковых», «История и география Мира». Особенно скучной была тоненькая книжка над самым потолком – «Грамматика и числа». Некоторые хранили следы от пальцев и хлебные крошки между страниц после недавнего урока, кроме ненавистной «Грамматики», которой отводился не менее ненавистный четверг. Жаба безучастно смотрела на эту скромную библиотеку мутным глазом, а вторым уставилась на меня, внимательно, словно осуждающе.

Над доской, как символ послеобеденного наказания, висела карта мира – почти ровный овал с отсутствующим, словно откушенным, куском в правой верхней части. В центре, занимая почти десятую часть карты, темнели кубики Ферм и раздвоенное у центра и сильно вытянутое с востока на запад озеро без названия, закругляющееся к югу и превращающееся в тонкую нитку на северо-восточных границах ферм и теряющееся в сплошном белом пятне на западе, а ниже жирнел чернильный потек, оставленный мной около трех часов назад на пожелтевшей от времени шершавой бумаге. Теперь я сидел и искренне сожалел об этом, следя за стрелками медлительных часов.

Тук!

Мелкий камешек ударил в стекло, не оставив следа.

— Марк! Эй, Марк!

Громкий шепот раздавался из ближайших кустов.

Через мгновение оттуда показалась косматая голова.

Я перегнулся через подоконник и забрал из худых пальцев протянутое ему яблоко.

— Ты что тут делаешь?

— Я за