Чужие степи. Часть 9 - Клим Ветров

— В ловушку, — тихо добавил Штиль, и впервые за весь вечер в его голосе не было скепсиса, только сосредоточенность. — Они клюнут на свою же доктрину.

Твердохлебов долго смотрел на карту, будто проигрывая в голове все возможные сценарии. Потом он резко кивнул.

— Готовим оба плана. «А» — если фриц соврал, и бомбы полетят на нас. «Б» — если он сыграет по нашим правилам, и мы подготовим спектакль. — Он посмотрел на каждого из нас. — Олег, собери ребят, объясни задачу. Василич, Штиль — перепроверьте расчёты резервов на случай, если атака всё же пройдёт по полной программе. Василий… — Его взгляд задержался на мне. — Ты задержись, у меня к тебе отдельный разговор.

Когда тяжелая дверь захлопнулась за спиной уходящих Олега, Штиля и Василича, в блиндаже остались только мы вдвоем. Треск фитиля в коптилке внезапно стал очень громким. Твердохлебов не сразу заговорил, потянулся за оставленным Олегом кисетом, медленно начал крутить цигарку.

— Василич вернулся не просто так, — начал он, не глядя на меня, сосредоточившись на тонкой бумаге. — Там, в городе, главари банд — не дураки. Они прекрасно понимают, — Твердохлебов прикурил от лампы, втянул дым. — Если наша станица падёт, следующие — они. Немцам после «успеха» здесь понадобятся новые ресурсы. Город — лакомый кусок. Поэтому они согласились помочь. Условно.

— Условно? — переспросил я.

— Условно. Они выставляют людей. Около тысячи. Тяжёлого вооружения нет — машины с пулемётами, стрелковка. Но есть кое-что… — он посмотрел на меня сквозь дым. — Несколько «мух» и «РПГ». Берегли на крайний случай, а теперь решили, что случай самый что ни на есть крайний.

— У нас ведь тоже есть РПГ? — спросил я, но мысль уже ушла дальше.

Твердохлебов кивнул.

— Есть. Несколько. — Он помолчал, и следующая фраза прозвучала совсем неожиданно: — Мы им патроны дали. Из наших запасов. Калибр под их стрелковку.

Я почувствовал, как внутри что-то ёкнуло, холодный укол не столько даже возмущения, сколько осознания риска.

— Мы им патроны дали? — переспросил я, убедившись, что правильно понял. — Свои?

— Свои, — подтвердил Твердохлебов без тени сожаления. — Потому что тысяча человек с пустыми стволами — это не союзники, это бесполезный балласт. Или будущие трофеи для немцев. А тысяча человек, способных вести хотя бы пятнадцатиминутный интенсивный огонь по немецким тылам — это уже фактор. Мы купили этот фактор.

Я молча переваривал это.

— Суть в другом, — продолжил Твердохлебов, словно не замечая моего молчаливого шока. — Их силы собираются здесь. — Он ткнул пальцем в точку на карте, примерно на полпути между городом и станицей, в устье одной из речек. — Удар они наносят в момент, когда немцы пойдут в атаку. По идее, должны ударить им в тыл, отвлечь, посеять панику.

Я долго смотрел на схему, на три условных «кулака» — наш, сжавшийся в крепость, немецкий, готовый ударить с севера. И третий, маленький, притаившийся сбоку. Вооруженный нашими же патронами.

— Ты не думаешь, — спросил я медленно, поднимая глаза на Твердохлебова, — что они могут ударить не по немцам? Что эти наши патроны полетят в наши же спины, когда мы будем отражать лобовой удар? Или… или они вообще заодно с фрицами? Немцы ведь тоже могут пообещать им что-то. Часть добычи. Саму станицу, после зачистки. И наши же склады в придачу.

Твердохлебов затянулся, его лицо в клубах дыма стало непроницаемым.

— Думаю. Конечно, думаю, — сказал он глухо. — Они — бандиты. У них нет понятия «свой-чужой», есть «выгодно-невыгодно». Сейчас им выгодно, чтобы мы немцев измотали. А дальше… — Он сделал паузу. — Дальше будет видно. Василич настаивает, что договор честный, что они боятся немцев больше, чем хотят нашу землю. И что патроны — это знак доверия с нашей стороны. Залог. Но я…

— Но ты не веришь, — закончил я за него.

— Я верю только в Бога и в своих людей, — отрезал Твердохлебов. — И в то, что двадцать ящиков патронов — это цена, которую мы, возможно, зря заплатили. Но иного выхода не было. Всё остальное — переменные. Городские — переменная. Твой немец — переменная. Мы должны играть так, чтобы любая из этих переменных, обернувшись против нас, не стала смертельной.

Он потушил недокуренную самокрутку о край стола.

— Поэтому спектакль со взрывами — это хорошо. Это заставляет немцев пойти в лобовую атаку, подставить себя под наш огонь и… под возможный удар с тыла, если городские решат быть «союзниками». А если городские решат быть шакалами… — Он тяжело вздохнул. — Тогда у нас будет очень тяжёлый день. И мы будем отстреливаться от них патронами из тех же партий, что им отдали. Вот такая арифметика.

— А на их аэродром? Не думали подобраться?

Твердохлебов посмотрел на меня долгим, усталым взглядом, в котором не было ни упрека, ни раздражения, лишь тяжелая констатация факта.

— Думали, Василий. Не просто думали. Дважды пытались. — Он тяжело вздохнул, и его плечи слегка сгорбились. — Аэродром у них в чистом поле, видимость — километров на десять. Первый раз один парень вернулся, пулевое в легком, еле дотянул. Говорит, даже не понял, откуда стреляли.

Он помолчал, вытирая ладонью лицо.

— Второй раз хотели минометами накрыть с дальней дистанции, но не доехали, потеряли двоих, минометы пришлось бросить.

Он поднял на меня глаза.

— Подойти близко нельзя, Василий. Степь — она как стол. И они этот стол прикрыли так, что любая мушка видна. Пока не наткнёшься на секрет в землю зарывшийся, или на пулемёт в глиняном холмике, не поймёшь. А как наткнёшься — поздно будет.

Я смотрел на карту, и она вдруг перестала быть просто схемой. Она стала полем сложной, многоходовой игры, где мы не только отдавали свои фигуры, но и вооружали чужого, ненадёжного игрока, сидящего за тем же столом. И наша ставка в этой игре была самой высокой — само существование.

— Значит, готовимся ко всему, — констатировал я, и это звучало как окончательный приговор.

— Ко всему, — подтвердил Твердохлебов, и в его глазах читалась та же гнетущая тяжесть выбора, который, возможно, уже был ошибкой.

Глава 20

Я вышел