Чужие степи. Часть 9 - Клим Ветров

Танк вздрогнул, будто от удара кувалдой. Оглушило, заложило уши, хотя я и был в шлеме. Через смотровую щель я увидел, как впереди, у валуна, взметнулся фонтан земли, камней и тёмных обломков.

Но и они открыли ответный огонь. Слева, с фланга, блеснула яркая вспышка. Что-то со свистом ударило в нашу башню, заставив её зазвенеть, как колокол. Людей швырнуло в ремнях.

— Попадание! Не пробило! — крикнул механик, его голос был полон дикого восторга.

— Не останавливаться! Давим! — проревел я. Танк, пыхтя, лез вверх, ковыряя гусеницами грунт. Рядом, левее, шла другая наша машина. И вдруг с ним случилось то, чего боится любой танкист. С правого борта, из заросшей кустами ложбинки, блеснул ещё один выстрел. Танк дернулся, развернулся на месте и замер. Гусеница.

Но остальные четыре машины, включая мою, уже вломились на первую террасу высоты. Немецкая пехота, увидев, что пушки не берут эти чудовища в лоб, начала разбегаться. Мы давили пулемётным огнём, месили гусеницами ячейки и блиндажи. Башня вращалась, ствол опускался и поднимался, выплёвывая раз за разом чудовищные фугасы, которые превращали окопы в могилы.

Бой был жестоким, но коротким. Мощь и броня этих огромных чудовищ сделали своё дело. Через двадцать минут верхняя часть высоты была зачищена. Наша пехота, крича «ура!», бежала за нами, добивая уцелевших. Танк со сбитой гусеницей остался внизу, но его экипаж отстреливался из всего, что было, прикрывая наш правый фланг.

Я откинулся в сиденье, весь в поту, чувствуя дрожь в руках. Сквозь триплекс было видно, как догорают развороченные немецкие позиции. Задача выполнена.

И в этот момент, когда чувство выполненного долга и странной, чужой гордости заполнило меня, мир снова дрогнул. Рёв двигателя начал таять, растворяясь в тишине. Запах гари и пороха сменился запахом пыльного матраса. Железные стены танка поплыли, стали прозрачными. И я, уже не командир танка, открыл глаза в темноте своего дома, сжимая в потных ладонях края одеяла.

Глава 19

Полежав немного, я встал, подошёл к окну. Уже светало, но только так, едва-едва. На улице ни людей, ни огней, лишь тёмные силуэты крыш да угрюмые очертания деревьев на фоне чуть светлеющего неба.

Достал из шкафа чистую одежду: брюки, футболку, ветровку. Скинул немецкий мундир, переоделся. Идея, навязчивая и не дававшая покоя с момента пробуждения, оформилась в решение.

Объехать всё. Каждую позицию. Мало ли…

Есть не стал, воды кружку выпил, и проверив давление в велосипедных шинах, выкатил велосипед за ворота.

Наверх по четвертой, там, на перекрестке, в переулок ведущий к восточному валу. Велосипед мягко поскрипывал, шины шуршали по мелкому камню.

Сначала показались окопы внутреннего, последнего рубежа, сейчас они были пусты, но в случае опасности занять места на этих позициях недолго. Объехав окопы по узкой, утоптанной тропинке, я упёрся в небольшой ров отделяющий последний рубеж от следующего кольца обороны. За ним — частокол из кольев с натянутой, как струны, колючей проволокой, блестящей холодными каплями росы. И уже потом — основные заграждения: толстые, врытые в землю столбы с рядами колючей проволоки в несколько слоёв, переплетённой так, что не продраться ни человеку, ни зверю. В нескольких местах виднелись аккуратные таблички: «МИНЫ».

Дорога, вернее, то, что от неё осталось, вильнула вдоль колючки. Я слез с велосипеда и повёл его рядом, внимательно глядя под ноги. Здесь, между линиями заграждений, земля была утрамбована тысячами ног, испещрена колеями от телег и тягачей.

Дальше дорогу преграждал противотанковый ров. Глубокий, с отвесными стенками, усиленными плетнём и горбылём. Через ров были перекинуты узкие, съёмные мостки из толстых досок — для своих. Сейчас они были на месте. Я перекатил через них велосипед, снова сел в седло.

За рвом начиналась зона основных огневых позиций. Земля здесь была изрыта и перекопана основательнее. Вместо длинной траншеи — система отсечных позиций, бетонные колпаки пулемётных дотов, присыпанные дёрном, и открытые орудийные дворики.

В одном таком дворике, за мешками с песком, стояла противотанковая пушка. Похоже что та самая из которой стреляли мы с Саней, немецкий трофей. Её щит был испещрён сколами и надписями мелом, а ствол, тщательно протёртый, смотрел в щель между насыпями. Возле неё никого не было, но неподалеку, в темном проеме блиндажа, показалось какое-то шевеление.

Не задерживаясь, я проехал дальше. Тропинка нырнула в неглубокий лог, и из-за бруствера показалась угловатая, приземистая тень, врытая в землю по самые катки. Мотолыга — наша старая, гусеничная машина.

Её корпус, когда-то хаки, сейчас был покрыт слоем нарочито грубой мазни — грязи, перемешанной с известью, чтобы разбить силуэт. На месте штатной башни была смонтирована самодельная башенка из сваренных бронелистов, и из неё, как жало, торчал длинный, массивный ствол крупнокалиберного МГ-131, наверняка снятого с одного из немецких самолетов. Пулемёт был прикрыт от осколков щитком, сваренным из стального листа. Судя по свежим следам сварки, поставили его сюда недавно, раньше тут был ДШК, а теперь вот, из трофеев. Вообще за последнее время всё что можно, переделывалось под «немцев», под те виды оружия к которым имелись боеприпасы.

Машина стояла не просто в укрытии — она была вкопана. Гусеницы по нижний край ушли в грунт, корпус обсыпан бруствером из мешков с землёй. Над позицией возвышалась лишь эта башенка с пулемётом. Получился не танк, а стационарная огневая точка с возможностью передислокации. Из её капонира простреливалась вся низина и подступы к соседнему доту.

Я притормозил. Из приоткрытого люка, окутанный парком от дыхания, выглянуло заспанное, моложавое лицо механика-водителя. Он, узнав, кивнул, зевнул и скрылся внутри. Я тронулся дальше, оставляя эту вросшую в нашу оборону стальную кочку позади.

Тропинка, петляя между земляными валами и позициями, медленно, но верно вела меня к восточному командному пункту — центральному блиндажу этого сектора. Если Ванька и прошел через восточный, то здесь отметился точно.

Само сооружение было зарыто в землю и замаскировано. К двери, обитой жестью, вела короткая лестница вниз. Я положил велосипед, спустился по ступеням и, потянув на себя дверь, вошел внутрь.

Внутри было темно, горела одна-единственная лампа-коптилка. За грубым столом из досок сидели двое. Я знал их обоих: Степан, из пришлых, и Мирон, наш, ветеран, с самого начала. Они подняли головы при моем появлении.

— Здорово мужики, — кивнул я, скидывая капюшон ветровки.

— И тебе не хворать, — хрипло отозвался Степан. — Чего так рано?

— Ребята, тут такой вопрос… Моего Ваньку не видели?

Они переглянулись. Мирон тяжело вздохнул, потер ладонью щетинистую щёку.

— Ваньку?