Золотарь. Путь со дна - Игорь Чиркунов

— Про кошель я узнал уже когда Прокоп понёс его в ратушу. Но! — я, так же как и бургомистр до этого поднял вверх указательный палец. — Я знаю Прокопа. Он — честный человек. И чужого не возьмёт! Но мне… — добавил поспешно, видя что рихтарж собирается что-то сказать, — любопытно. Как так получилось, что уважаемый пекарь, — я повернулся к истцу и даже полупоклон изобразил, — понял что потерял кошель только тогда, когда к нему пришли из ратуши с вопросом: «Не он ли потерял?»

Рихтарж перевёл внимательный взгляд на пекаря.

— А я-я-я… — потерялся на минуту пекарь, — не так часто и пользуюсь кошелём. Вот… Просто… просто мне не надо было…

— А скажите, пекарь Вилем, — опять влез я, — сколько у вас вообще кошелей?

— Так, малец, — поморщился рихтарж, — ты своё слово сказал, теперь помолчи.

Я изобразил, что закрываю свой рот на молнию… Сообразил, что жест этот в этом времени не поймут, и просто чуть отступил назад. Но не ушёл.

— Можешь ли ты, пекарь Вилем, — строго проговорил рихтарж, — доказать, что у тебя было тридцать грошей?

— Пан рихтарж, — влез староста Януш, — мастер Вилем — хороший пекарь. Хлеб из его пекарни пользуется хорошим спросом.

— Да, пан рихтарж, ещё ни разу не было, чтоб у меня оставался нераспроданный хлеб!

— Вот видите? — опять взял слово пекарский староста. — А это значит, что для уважаемого моего собрата по ремеслу, тридцать грошей — не такая уж и большая сумма. Не то, что… — он покосился в нашу сторону и недоговорил.

Вот ведь твари. И аргументация детская, типа — могло быть и всё! А ведь пекарь не купец, ему оборотные средства не нужны. Тем более такая сумма. Сомневаюсь, что тридцать грошей пекарь стал бы таскать с собой просто так. Скорее дома где-нибудь заныкал…

Мысли хороводом пронеслись через мою голову, но вякать не стал — и так хожу по краю. Но тут пекарь сам подкинул «дровишек в костёр»:

— Пан рихтарж, ну вы сами посудите. Если кошель быль найден у меня на дворе, то чей это кошель?

— Да чей угодно, — опять прорвало меня — меня ситуация забавляла, заставляя забывать об осторожности.

— И кто же мог… уронить кошель в… — староста-Януш так и не смог выговорить «сортир» или «яма», и обошёл умолчанием. — И потом не заявить о потере?

— Ну мало ли, — ухмыльнулся я. — Какой-нибудь купчина приходил… к жене пекаря, пока того дома не было. А когда спохватился, понял что предъявлять права будет как-то… не хорошо.

Мне тоже пришлось подбирать слова. Но выбирая попроще. А то, боюсь, могут не понять.

По залу прокатился смешок, и даже рихтарж сделал над собой усилие, не давая себе засмеяться. Но слезу ему утереть пришлось. А вот пекарь… Хм, да уж — после такого взгляда булочки у него лучше не покупать!

— Пацан, — всё ж не сдержался и прыснул рихтарж, — помолчи.

Я, опять жестами показал: молчу-молчу.

— Я могу поклясться на Библии, — выпятив жирненькую грудь и задрав нос к потолку, громогласно объявил пекарь, — что именно я уронил в выгребную яму кошелёк. И там было именно тридцать грошей!

Блин, для местных — аргумент серьёзнейший.

— Хорошо, — со всей серьёзностью сказал рихтарж, — я пошлю за отцом Холбой.

И на самом деле — отрядил для этого одного из стражников.

Ждали не долго — храм-то буквально в двух шагах.

Отец Холба появился в сопровождении служки — пацанчика чуть помладше меня. Пацан тащил раскладную подставку.

Самого священника я так близко видел впервые. Одет был в длинную, до пола тёмно-фиолетовую сутану, подпоясан кожаным шнурком без пряжки, а на груди — большой серебряный крест. Подстрижен очень коротко, но без тонзуры, волосы и средней длинны борода серебрились сединой. Ему было крепко за шестьдесят, но он хорошо держался.

Библию — здоровенную книгу с металлическими уголками, в украшенном переплёте со всем почтением возложили на эту подставку.

После чего пекарь встал на колени перед подставкой — прям на доски пола — и возложил обе руки на Библию

— Клянёшься ли ты, Вилем, сын Войцеха, член гильдии пекарей славного города Радеборга, перед святой книгой Божией, говорить правду, только правду и ничего кроме правды?

Строгим, торжественным голосом возвестил рихтарж.

Пекарь задрал голову так, что глаза устремились куда-то в потолок, и забубнил:

— Клянусь этим святым Евангелием, что-то, что я сказал, — правда. Да помоги мне Бог!

А я смотрел ему в спину, почему-то перед мысленным взором видел его поросячьи глазки и думал: «Ладно я, дитя безбожного века, но ты то⁈ Ты же должен верить! Но на пиз… врёшь, прям на самой священной для тебя книге.»

— Да будет так, — проговорил рихтарж и добавил: — пан Богуслав, запишите, что пекарь Вилем принёс клятву на Евангелии.

— Что скажешь теперь, Прокоп? — нашёл взглядом рихтарж белого как мел моего наставника.

Что сказал Прокоп? А он тоже, захотел поклясться на Библии, что в том кошеле, что он нашёл было лишь двадцать грошей, и что он, не взяв ни одного, всё вернул в ратушу.

И поклялся!

— Кто-то один из них святотатствует, — чуть ли не выкрикнул один из заседателей — степенный мужчина под сорокет. Как удалось узнать — староста гильдии ткачей, и весьма уважаемый горожанин.

Честно говоря, мне надоело. Это ж какое-то представление, а не суд.

— Пан рихтарж, дозвольте? — и не дожидаясь разрешения я выступил чуть вперёд. — Послушайте, господа, то что мы с вами видели, это ж всё проясняет! Пан пекарь, — я повернулся к Вилему и обозначил что-то типа наклона головы, — поклялся что в его кошеле было тридцать монет… И мы не можем ему не верить, ибо была принесена клятва на святой книге.

Я на всякий случай перекрестился.

— Но и мастер Прокоп, уважаемый говн… ночной вывозчик, тоже поклялся, что нашёл кошель с двадцатью грошами. И это тоже правда!

Да уж, я видел что для Прокопа его клятва — это очень серьёзно. У него аж слёзы на глазах выступили от торжественности, когда произносил слова.

— Но как такое может быть? — спросил второй заседатель — крупный, дородный мужик с грубым лицом, глава