Золотарь. Путь со дна - Игорь Чиркунов

Гынек внезапно понимающе улыбнулся

— Пряжка говоришь? Да, есть-то у меня, с кем перетереть… — помолчал немного, добавил: — Завтра приноси. Утром-то. Сюда.

* * *

Следующего утра я ждал, как манны небесной. А ещё — всю ночь, орудуя черпаком или лопатой вглядывался — не мелькнёт ли в тусклом свете фонаря ещё что-нибудь? Но фонарь был подвешен наверху и светил скорее в стороны, чем вниз. Блин, хоть налобник изобретай! Из свечки.

После работы отмылся тщательней, чем всегда, оделся в чистое. И, наскоро запихнув в себя обед и прихватив хлеба с салом для Гынека, поскорее поспешил в город.

Пряжку из нычки я изъял ещё ночью, во время последней ходки с вёдрами.

— Чё такой нарядный-то? — встретил удивлённым вопросом Гынек.

— Да… — отмахнулся я, — есть дела потом… Ну, поговорил?

— Поговорил, — усмехнулся Гынек, принимаясь за еду.

— И?

— Ща сам подойдёт-то, — успокоил меня приятель, пережовывая.

Мы успели поболтать, о том, о сём. Гынек больше рассказывал о боях. Я больше слушал. Как вдруг…

— Здоров, пацан… Как же ты провонял!

Я оглянулся. Смил-Лопата! А ему-то что здесь надо? Сейчас же Гынеков «человек» придёт, а тут «беженецкий староста»…

— Кому не нравится, может проходить мимо, — довольно невежливо бросил я.

Чёрт, из-за тебя у меня сделка сорвётся!

— Могу и мимо, — хмыкнул Смил, покачиваясь с носка на пятку. Руки, в отсутствии карманов он сунул за поясок. — Но только твой приятель уж очень настойчиво просил меня с тобой побазарить.

И подсел рядом.

— Ну что там у тебя? Показывай.

Я выкатил на него удивлённые глаза.

— Ты?

— А кого ждал? Деву Марию? — ухмыльнулся «Лопата». — Не ссы, пацан, у меня с местной братвой дела ещё с тех времён, что я на шахте вкалывал… Ну так, будем о деле говорить, или как?

Сердце забилось, когда я полез под рубаху.

— Да не трясись ты так, — заметив моё состояние улыбнулся Смил. — Никому ты тут не интересен. Ты ж мне не золотое распятие из комнаты его светлости, пана Яромира, притащил?

— Вот, — прикрывая рукой я протянул пряжку.

Смил спокойно принял, так же, не отсвечивая осмотрел.

— Ну чё, пацан? Такая у сапожника тридцать монет стоит, — деловито проговорил он. — Я дам тебе половину, если недоволен, — пожал плечами, — можешь искать покупателя сам.

— Норм, — стараясь держать марку кинул я.

Бывший десятник на шахте, а ныне староста беженцев, забрал пряжку, спокойно развязал висевший под коттой кошель, отсчитал пятнадцать геллеров.

Встал.

— Лан, пацаны, я ушёл… Гынек, — посмотрел он на моего приятеля, — подойди ко мне позже, разговор есть. А ты… — он перевёл взгляд на меня, — если ещё чё будет, можешь приходить напрямую.

И ушёл.

Я сжал в кулаке пятнадцать небольших медных монеток. Вот так! А Хавло, жучина, в половину меньше предлагал!

— И чё? — усмехнувшись, спросил приятель. — А сколько бы ты-то, за эти деньги на своём говне-то корячился?

Я не стал вдаваться в подробности, что если бы не «говно», ничего бы мне не обломилось. Кстати…

— Слышь, Гынь, — я разжал кулак, посмотрел на горку меди, — это ж ты меня свёл, здесь и твоя доля есть.

Денег было жалко, но превращаться в «крысу», как Хавло, я не собирался.

— Оставь, — отмахнулся приятель, — я и так-то тебе должен.

— Не отказывайся, — проговорил я, — во-первых, без тебя я б и половины этого не получил, во-вторых… у тебя ж вообще денег нет. А тебе есть надо.

Я хотел было отдать половину, но Гынек взял только три монетки.

— Так-то по совести будет, — проговорил он.

Оставшиеся деньги я спрятал в башмаки, понядеявшись на то, что набитая туда солома не даст им звенеть при ходьбе

— Ну, чё? — подмигнул приятель. — Пойдём, отметим-то это дело?

— Не, — с сожалением качнул головой я, — мне сейчас в суд. Пойду, послушаю… как одного, слишком честного, местные «добропорядочные» разводить будут.

Глава 8

Нюансы средневекового судопроизводства

Наверно, если б к ратуше я пришёл один, меня и на порог не пустили бы. Но я успел нагнать Прокопа, Томаша и Колара — ещё одного «мастера-говнаря» — конечно, же с Хавло во главе. И, пристроившись «для толпы», со всеми вместе попал внутрь.

Ратуша Радеборга уступала размерами только храму и, наверно, донжону замка, но тот был скрыт стеной, внутрь таких как я не пускали, так что сравнить размеры было сложно.

Заходили мы опять через узкую боковую дверь из проулка, а потом поднимались на второй этаж по узкой и крутой деревянной лестнице, скрипевшей под каждым шагом. Стены ратуши, сложенные из камня, изнутри были оштукатурены и выбелены известью.

На втором этаже мы сначала насквозь прошли несколько тесных комнаток в узкими окнами, заставленных шкафами из потемневшего дерева, а потом внезапно оказались перед высокими распахнутыми двустворчатыми дверьми в большое помещение, судя по всему — в большой зал, использующийся для различных заседаний и массовых сходок.

На взгляд, зал был метров восемь в длину и в ширину не меньше шести. Высокий! Потолок тут был метрах в четырёх, и представлял из себя мощные брёвна-балки, на которые сверху настелили доски. Люстр никаких не увидел, но пятна копоти вокруг частых металлических держателей, набитых на стены говорили или о факелах, или о каких-то светильниках, которыми зал освещался вечерами.

Сейчас свет лился из высоких, стрельчатых витражных окон с ажурными коваными переплётами.

На стене между окон, прямо напротив дверей, из которых я с глазел с любопытством, висели: большое деревянное распятие и, рядом, большой герб со львом на синем фоне и в короне. Лев, почему-то был двухвостый.

А под распятием и гербом высился длинный массивный стол, поднятый на возвышение.

Сейчас за столом сидело трое. Посредине, в кресле с высоченной спинкой явно местная «большая шишка» — немолодой мужик, статный, прямой как палка, с лицом, которое никак кроме «властное» не описать. В ухоженной короткой бородке — проседь. На голове — бархатная темно-зелёная шапочка, расшитая серебряной нитью. Одет в бархатное, тёмно-зелёное котарди с серебристой же шнуровкой.

По бокам от него сидела пара горожан пониже статусом, но тоже из состоятельных, и тоже привыкших распоряжаться.