Золотарь. Путь со дна - Игорь Чиркунов
— Спасибо, пан стражник! — я искренне поблагодарил его и поспешил к аптекарю.
Где эта лавка я знал — за месяц бо́льшую часть города облазил. А уж лавки, выходящие на площадь — по не одному разу. Правда, меня почти никогда в них не пускали. Сразу видно — голыдьба безденежная.
Пока шёл, в памяти всплыло: «Или к пану магу…» Блин, тут что? Маги есть? Да не, послышалось, наверно.
Лавка аптекаря — как-то не поворачивался язык назвать это заведение «аптекой» — помещалась меж ратушей и храмом. Я сунулся внутрь.
Аптекарь — невысокий, плотный горожанин, в тёмно-коричневом котарди, в модной, бархатной шапочке посмотрел на меня из-за неширокого стола-прилавка подозрительно.
— Добрый господин, — пришлось вспомнить все местные уважительные обращения, — я отплачу, видит бог! Меня на работу взяли!.. Не дайте помереть Гынеку.
Аптекарь несколько секунд молча меня разглядывал.
— Что за симптомы у твоего друга? То есть, — поправился он, — на что он жалуется, как выглядит…
— Я понял вас, — остановил я аптекаря. — Сильный ушиб живота, жалобы на боль, на жар, лежит, согнувшись, держится за живот.
Аптекарь удивлённо дёрнул бровью, но вида не подал. Подумал несколько секунд. Встал с низкой табуретки, взял холщовую сумку и, постояв ещё пяток секунд в задумчивости, сунул в неё несколько склянок.
— Эй, Янек, — крикнул он вглубь лавки.
Появился паренёк, наверно — мой ровесник. Но, весь из себя, важный, одетый как подобает горожанину. Кроме того, у него был фартук и нарукавники. Категорически игнорируя меня, он серьёзно и преданно уставился на хозяина лавки.
— Я к больному, последи тут, — коротко сказал аптекарь и первым вышел на улицу.
— Лошадь, говоришь? — покосился он на меня, когда мы наконец-то раздели Гынека, и аптекарь смог осмотреть сильную гематому на животе.
И, как мне кажется, не сильно поверил. Но больше ничего не спросил.
Дал выпить из одной склянки. Оставил ещё три, сказав, чтоб пил через день.
— Всё в руках Господа, — бросил аптекарь взгляд на небо и перекрестился. — Твоему другу сейчас нужен покой. Ничего не есть минимум три дня, пить можно бульон… — он вновь покосился на нас, поправился, — только отвар. Ещё бы льда ему к животу приложить, но где возьмёшь?
— Спасибо вам, пан доктор, — ни мало не лукавя, поблагодарил я его, когда уже поднялись наверх.
— Я не доктор, я аптекарь, — он поучительно поправил меня, — и не спасибо, а должен ты мне один серебряный грош. Времени чтоб отдать, у тебя месяц.
И, не попрощавшись, развернулся, пошёл восвояси.
Вот так… Теперь я ещё и должен получаюсь…
В невесёлых мыслях я застыл на краю рва. Перспективы рисовались весьма не радужные. На всё нужны деньги! Сейчас, я, наверно, был бы готов взяться за нож, чтоб встретить на улице припоздавшего горожанина, вот только мне перед этим отъесться не помешает. А то, даже бабка с клюкой меня сейчас забьёт!
— А ну в сторону… чернь!
Вечерело — вот-вот должен ударить вечерний колокол. В сгущающихся сумерках на меня двигались несколько человек. Впереди — явно дружинник, их от городских стражников можно было отличить по гербу, вышитому на одежде, да по более борзым замашкам.
А за ним с достоинством вышагивал высокий, статный мужчина лет сорока пяти, в подогнанном по атлетичной фигуре бархатном бордовом котарди, расшитым золотым узором. На боках красовалась жёлтая шнуровка. С левого плеча свисала короткая мантия с меховым воротником. На ногах — мягкие башмаки с длинными носами.
— Ну-ка, склонился! — дружинник саданул меня в живот кулаком, отчего я чуть не улетел в ров. — Не видишь, хамово отродье, сам пан Радомир с семейством с вечерней службы возвращаются!
Ну, конечно! Целый владетель нашего разграбленного Скальборга. Между прочим — тоже «беженец»! Вот только, по его виду — он ни разу не голодает. Как не голодает и шедший с ним парнишка, моих наверно лет, во франтоватой одежде, неуловимо похожий на самого Радомира. Как и девушка, на год помладше, в богатом платье, со сложным головным убором, шествовавшая на шаг позади.
Я, на всякий случай, отодвинулся ещё на шаг, но склоняться и не подумал. Вот ещё! Впрочем, пан Радомир прошёл мимо так, словно я был частью окружающего пейзажа. Как вон та лестница, торчащая изо рва.
А вот пацанчик задержал шаг, и, похоже, хотел проучить посмевшее взбрыкнуть «быдло». Но отец так негромко бросил, пренебрежительное:
— Ян?
Словно заметил сына за чем-то недостойным столь высокого положения. И пацан смутившись, лишь злобно зыркнул на меня и поспешил догнать родителя.
Шедшая следом дочь пана скользнула по мне слегка рассеянным, слегка удивлённым взглядом, будто это дерево внезапно подало признаки разумности. И тоже прошла мимо.
Красивая, отметил я машинально… И тут же со злым шипением схватился за плечо — это шедший замыкающим ещё один дружинник перетянул меня ножнами.
Вот, твари, проводил я взглядом компанию, только что взошедшую на мост. Вообще-то, это на налоги таких как я — ну, по крайней мере, до того, как стали нищими — ты, панская рожа жируешь! На наши денежки куплены твои роскошные шмотки! И охрану эту — борзых ушлёпков — ты на собранное с нас содержишь.
И уж точно, не за нашими скромными пожитками явились те свирепые всадники. Я, может, с историей в своё время плохо дружил, но чтоб в эти времена какие-нибудь кочевники до Европы докатывались — точно не помню. Зато помню, как нанимали тех же венгров, как раз где-то в это время, чтоб у кого-то что-то отжать. Так что это из-за твоих панских муток погибло столько горожан. А ведь среди них были и неплохие люди!
Я посмотрел вслед ушедшим аристократам и зло подумал: нет, я не сдохну в яме как старик-плотник. Старик сдался. Сложил лапки. И просто умер. А я? Я — выкарабкаюсь. Как? Пока не знаю, но знаю что выберусь. И так выберусь, что вы — твари голубокровые, ботинки у меня целовать будете!
Вот это я из истории помню хорошо, как всякая «благородная сволочь» пресмыкалась перед бывшими простолюдинами, «третьим сословием», кто
