Золотарь. Путь со дна - Игорь Чиркунов

А я, настолько задолбался… что на секунду прикрыл глаза, мысленно сказал сам себе: «Не сегодня!», — и, не обращая на него никакого внимания, потащился к своей лежанке. Рухнул на солому, как был, и мигом отрубился.

Проснулся я оттого, что кто-то настойчиво тряс меня за плечо.

Гынек! Тебе ж запретили вставать!

— Прости, друже, но ты-то так воняешь… Спать-то невозможно. Ты не мог бы… не знаю, чуть подальше-то лечь?

Я несколько секунд тупо вглядывался ему в лицо, пытаясь сообразить, что он хочет. Наконец смысл слов кое-как достучался до сознания… Хм, подальше? А куда? Мы и так в углу. Отодвинусь от тебя — там начнут возмущаться.

С минуту во мне боролись два желания. Одно — послать всё, и даже Гынека куда подальше и вновь завалиться спать. Но победило второе — постараться остаться человеком. Не превращаться в скотину вонючую, как внешне, так и внутренне.

Встал, покачнулся, но на ногах устоял. Похлопал приятеля по плечу:

— Иди, ложись. Тебе лежать надо.

Гынек принялся извиняться, за то что поднял меня, но я успокоил:

— Да норм всё, не переживай.

И потащился на речку.

Я отошёл подальше, как раз к «дерьмовой» тропе, справедливо рассудив, что сюда обычные горожане соваться не должны. Сначала долго-долго скоблил всё тело песком, уделив особое внимание стопам и рукам. А потом не менее тщательно выстирал рубаху и портки. Солнце, к этому времени, поднялось довольно высоко, стало припекать и я, расстелив одежду на траве, чтоб подсохла, прилёг рядом, да и отключился моментально.

Проснулся ближе к полудню. На небе беззаботно пели птички, журчала вода в Смолке. Идиллия! Ни тебе проносящихся где-то машин, ни громыхающей железной дороги — ничего.

Мысли о голоде я научился задвигать куда-то подальше, вглубь сознания, но сейчас… Сейчас-то я ведь, вроде как, работаю? А если корчмарь заартачится, отошлю к рихтаржу, в конце концов, ведь именно он мне эту работёнку сосватал. И я первую смену отработал… Так что, Хлупо, поднимай свою тощую от месячной голодовки задницу, и «гоу» в корчму!

По пути я проведал Гынека, пообещав себе, что возьму для него какого-нибудь отвара или даже бульона, натянул котту и башмаки, спрятанные под соломой, и поспешал жрать.

В Радеборге было две корчмы, называемые оригинально — «верхняя» и «нижняя». Вообще-то, какие-то названия у них были, но местные никогда их по названиям не именовали.

«Нижняя» располагалась ближе к площади, была больше, и считалась более козырным заведением. «Верхняя», как легко догадаться, находилась недалеко от верхних ворот, была поменьше, и соответственно — попроще. Именно туда я и направился.

Сама корчма размещалась в двухэтажном строении с высокой двускатной крышей, крытой дранкой. Первый этаж был из камня, и оштукатурен глиной, а второй — дощатый. Наверху жил корчмарь с семьёй, а нижнее помещение — низкое, плохо освещаемое сквозь небольшие окошки без стёкол, дымное и душное — отводилось под «обеденный зал». Готовили прям там же, на большом, никогда не гаснущем, очаге в углу. Там пахло гарью, по́том от давно не мытых тел, мокрой шерстью и едой: пережаренным салом, пивом, кашами.

Раньше, когда удавалось разжиться монеткой, мы втроём ходили сюда, и нам наливали по небольшой глиняной миске жиденькой похлёбки с ломтём тяжёлого и вязкого чёрного хлеба, но, с голодухи, это воспринималось как роскошный обед.

Вот и на этот раз, я, зайдя через заднюю калитку, из проулка, только намеревался нырнуть внутрь, как был остановлен корчмарём. Корчмарь, кажется его звали Якуб, стоял, привалившись к стене дома возле низенькой двери, и исподлобья наблюдал за, сидящей под навесом, компанией из трёх здоровых мужиков в простой запылённой одежде.

— Проваливай отсюда, говнарь. Здесь досточтимые горожане есть изволят. Нечего своей вонью мне посетителей отпугивать.

При этом на меня он даже не взглянул!

На миг опешив, я всё же лишний раз оглядел себя… Да нет же! Я же тщательнейшим образом вымылся!

— Послушайте, уважаемый, — проговорил я с некоторым нажимом, — сдаётся мне, что вы предвзяты… А вот те, досточтимые господа, неужто пахнут розами?

Мужики черпали кашу из кривых глиняных мисок и периодически прикладывались к высоким деревянным кружкам. Скорее всего, это были гуртовщики, пригнавшие стадо.

Но корчмарь даже в дискуссию со мной не стал вступать:

— Эй, Троски, ну-ка гони этого чумазого из моей корчмы! — крикнул он внутрь дома.

Появившийся парень был знаком — именно его выбрал корчмарь в помогаи вчера на площади.

— Слышь, зёма! Мы ж из одного города! — попытался достучаться я до его совести.

— Давай, вали отседова, — пробухтел «зёма», мрачно поглядывая исподлобья то на меня, то в сторону хозяина корчмы. — Неча нам тут вонять…

— Слышь, хозяин! Ты ж не думаешь, что у меня платить нечем? — крикнул я в отчаянии, выглядывая корчмаря из-за плеча оттирающего меня к задней калитке помощника. — Я теперь на город работаю! Можешь рихтаржа спросить!

— Вонючкам здесь не место, — продолжал бубнить помогай.

— Слы-ышь⁈ — меня на миг посетило отчаянье. — Мне что ж теперь, с голодухи помирать? Это ж так охрененно по-христиански!

— Зачем же помирать? — донёсся голос сбоку.

Я оглянулся. У стены корчмы стоял небольшой столик на пару человек. За ним сидел прилично одетый горожанин со скучающей физиономией. Он лениво встряхивал деревянный стаканчик и, время от времени, кидал перед собой кости.

— Коль деньги есть, иди на вы́селок, там таких как ты привечают…

— Выселок? А это… где?

— Как из нижних ворот выйдешь, не переходя моста, иди по левую руку. Там не заплутаешь, — пожал он плечами и потерял ко мне интерес.

Надо сказать, что на выселок я до того ни разу не попадал, хотя раскинулся он не так уж и далеко от нижних ворот. Действительно — когда я спустился к мосту, увидел отходящую влево дорогу. Вот интересно, я ж столько раз её переходил, когда ходил в лес, или за водой, или как прошлой ночью — относя вёдра. И почему-то ни разу не задался вопросом — куда она ведёт? Впрочем, в моём прошлом было столько дорог, что на каждую — внимания не напасёшься.

Дорога повторила изгиб реки, обогнула утёс, на котором высится замок, и я увидел ещё одно поселение. Или, как тут его называли — «выселок».

Выселок представлял собой хаотично раскиданную кучку домов, что уместилась на небольшом