Запретная для звездного повелителя - Лея Арис
Мы не разговариваем. В салоне звучит тихая музыка.
Зал кинотеатра — это целый приватный павильон с полусферическим экраном, погружающим в полную темноту и звук, и с диванами, больше похожими на ложи. Мы с Домиником занимаем один. Лиза и Кейн — другой, чуть поодаль.
Фильм — какая-то эпическая космическая сага, полная спецэффектов и красивой философии. Но я почти не слежу за сюжетом. Я осознаю каждую его деталь рядом: как он откинулся на спинку, как его рука лежит так близко к моей, как он дышит. Потом, в самый драматичный момент, когда на экране взрывается звезда, его пальцы находят мои в темноте. Сжимают. Нежно, но крепко. Я замираю, и весь мир сужается до этой точки соприкосновения.
После фильма Кейн, не дав нам опомниться, объявляет:
— А теперь — танцы! Я знаю одно местечко.
Мы летим в другой конец города, в клуб, куда, как я понимаю, попадают только по особому приглашению. Музыка здесь громкая и ритмичная, свет — приглушенный, струящийся, окрашивающий все в оттенки индиго и пурпура.
И здесь я отпускаю себя. Позволяю моменту унести меня. Доминик ведет меня на танцпол, его руки лежат на моей талии, уверенно направляя. Мы движемся в унисон, будто всегда танцевали вместе. Музыка, его близость, — все это создает головокружительный коктейль.
Я закидываю руки ему на шею, он притягивает меня ближе, и между нами исчезает любая дистанция. Его губы находят мои прямо под мигающими огнями. Это не тот нежный поцелуй с Соларии. Этот — жадный, властный, полный немого вопроса и такого же немого ответа. Я отвечаю ему с той же страстью. Есть только здесь и сейчас. Только он.
Мы возвращаемся в апартаменты на рассвете, в легком, приятном тумане усталости и возбуждения. Лиза и Кейн растворяются в другом крыле. Доминик, не выпуская моей руки, ведет меня прямо в свою спальню.
Дверь закрывается, и нас накрывает тишина, нарушаемая только нашим сбивчивым дыханием.
Он не зажигает свет. Свет струится сквозь огромное окно, выхватывая из темноты скульптурные линии его лица, его блестящие глаза.
Он не торопится. Подводит меня к центру комнаты и просто смотрит. Потом медленно, будто разворачивая драгоценный свиток, начинает снимать с меня одежду. Каждое прикосновение — осознанное, почти ритуальное. Я делаю то же самое с ним. Здесь нет спешки, нет яростного натиска, как в джунглях.
Когда мы оба стоим нагие, он снова берет мою руку, сплетает наши пальцы. Его взгляд прикован к моему лицу.
— Сегодня, — говорит он тихо, голос низкий и чуть хриплый, — нет принца. Нет амо. Нет Соларии или Вальдиры. Есть только ты. И я.
Он ведет меня к кровати, укладывает на прохладный шелк простыней. Ложится рядом. Его ладони скользят по моей коже, изучая, запоминая. Он целует мои веки, виски, уголки губ, шею, ключицы. Каждое прикосновение его губ, языка, пальцев — это слово на забытом языке, которое я, кажется, начинаю понимать всем телом.
Когда он входит в меня, это происходит невероятно медленно. Мы смотрим друг другу в глаза, и в его черной глубине я вижу не одержимость и не контроль, а… изумление. Глубокое, бездонное изумление перед тем, что происходит. Наши пальцы все так же сплетены над головой, его ладонь прижата к моей, и это чувство единения, слияния не только тел, но и чего-то большего, захватывает дух.
Он движется с такой нежностью и концентрацией, что каждая клеточка моего тела плавится, отзывается. Мы смотрим друг на друга, как на наших лицах отражается нарастающая волна, как зрачки расширяются, дыхание сбивается в унисон.
Когда я достигаю пика, это происходит с тихим, протяжным выдохом, с ощущением падения в безопасную, теплую пустоту.
И я вижу, как в его глазах, в момент его кульминации, это изумление вспыхивает ослепительной вспышкой, прежде чем он закрывает их, издавая сдавленный, глубокий стон, и обрушивается всем весом на меня, не разжимая наших сплетенных пальцев.
Мы лежим так, слившись воедино, тяжело дыша. Свет ползет по стене.
Доминик не откатывается. Он лежит, прижимаясь лбом к моему виску, и его дыхание обжигает мою кожу. Я чувствую, как бьется его сердце — часто, громко.
Слова здесь лишние. В этом сплетении тел, произошло что-то большее… Мимолетное, хрупкое, но настоящее единение…
25. Прием
Утро после ночи разбивается о холодную реальность. Доминика будят экстренные сообщения. Кейн, мрачный и сосредоточенный, уже ждет его в гостиной. Они уезжают, даже не успев позавтракать. Доминик на ходу целует меня в висок, его взгляд жесткий, отстраненный — он уже где-то там, где решаются судьбы галактик.
«Дел много. Вернусь к вечеру, к приему», — бросает он на прощание. И они исчезают.
Весь день проходит в бешеной, бессмысленной суете. Лиза, мой ангел-спаситель и организатор, тащит меня по салонам. Сначала — спа, где с нами носятся как с хрустальными вазами: обертывания, массажи, уходы за кожей, от которых она должна сиять, как тот самый рубин.
Потом — салон красоты. Часы в кресле, пока искусные руки мастеров колдуют над моими волосами, укладывая их в сложную, но элегантную прическу с несколькими свободно спадающими прядями.
Макияж — сдержанный, но подчеркивающий глаза и губы. Я смотрю в зеркало и вижу незнакомку. Идеальную, холодноватую куклу в дорогой упаковке.
Вечером мы одеваемся в апартаментах.
Лиза помогает мне облачиться в то самое рубиновое платье. Ткань тяжелая, шелковистая, она струится по телу, как вторая кожа. Я стою перед зеркалом, и в отражении — настоящая принцесса.
В гостиную входят они. Кейн и Доминик. Они в парадных мундирах, темных, расшитых серебряными узорами, которые переливаются при каждом движении. На мгновение в комнате воцаряется тишина. Кейн свистит, глядя на Лизу в изумрудном, а его взгляд, обычно насмешливый, становится теплым и восхищенным.
А Доминик… Доминик смотрит только на меня. Он медленно подходит ко мне. Его глаза, черные и нечитаемые, скользят по платью, по открытому плечу, по прическе, возвращаются к моему лицу.
— Ты… — он произносит одно слово, голос низкий, чуть хриплый. — Совершенна.
Я заливаюсь краской моментально.
Мы едем во дворец в его личном аэромобиле. Всю дорогу Доминик держит меня за руку, его большой палец бесшумно водит по моей ладони.
На парадном подъезде у дворца, когда двери открываются и на нас обрушивается шквал света и приглушенных голосов, он перекладывает мою руку себе под локоть, крепко прижимая ее к себе Щит. И одновременно — знак собственности.
