Иллидан: Страж Пандоры - Stonegriffin
Деревня возникла из дождевой завесы внезапно — сначала смутные очертания платформ, потом мосты, потом хижины. Ученики разбежались по своим домам — Иллидан видел, как Нира'и нырнула под навес семейной хижины, как Тсе'ло, поскользнувшись на мокром мосту, едва не упал, но удержался и заковылял дальше, как Ка'нин остановился у своего дома, обернулся, кивнул ему и исчез внутри.
Ави'ра жила дальше всех — на другом конце деревни, в секции, которую занимала семья Тсу'мо. Иллидан проводил её взглядом, убедился, что она добралась до укрытия, и только тогда направился к собственной хижине.
Он ввалился внутрь, стряхивая воду с волос, с ресниц, с кончиков ушей. Его одежда промокла насквозь — ткань липла к телу, с неё стекали ручейки, образуя лужу на полу. Он провёл рукой по лицу, убирая воду из глаз, и только тогда огляделся.
И замер. Грум был в углу хижины. Не в своём обычном углу — том, где он спал, свернувшись клубком на подстилке из сухих листьев. В дальнем углу, самом тёмном, там, где низко нависающий потолок образовывал что-то вроде ниши. Он забился в эту нишу так глубоко, как только позволяли его размеры — а они уже были немалые, он вырос за последние месяцы, и теперь его тело едва помещалось в пространстве, которое явно было рассчитано на существо гораздо меньшего размера.
Он дрожал.
Иллидан видел эту дрожь даже в полумраке хижины — мелкую, частую, пробирающую всё тело от кончика носа до кончика хвоста. Это была не дрожь от холода — хотя дождь принёс с собой прохладу. Это была дрожь страха, тот особый вид тремора, который возникает, когда тело накачивается адреналином, но не может найти выход для этой энергии.
— Грум?
Грум поднял голову на звук его голоса. Его глаза, которые за месяцы все больше адаптировались для использования по прямому назначению, были расширены до предела. Уши — большие, подвижные уши палулукана, которые обычно поворачивались в сторону любого звука — были прижаты к черепу так плотно, что почти исчезали в складках шкуры.
Третья молния — самая близкая из всех — ударила где-то совсем рядом с деревней. Вспышка была такой яркой, что на мгновение превратила полумрак хижины в ослепительный день. Гром последовал почти мгновенно — оглушительный, физически ощутимый удар звука, который заставил стены завибрировать, а плетёные ветви потолка — издать жалобный скрип.
Грум взвизгнул.
Это был не тот звук, который Иллидан привык от него слышать. Не ворчание, которым он выражал недовольство. Не шипение, которым предупреждал о раздражении. Не то странное мурлыканье-не-мурлыканье, которым он приветствовал хозяина или просил еду. Это был визг — высокий, пронзительный, детский. Звук существа, которое столкнулось с чем-то настолько большим и непонятным, что все его инстинкты хищника оказались бесполезны.
Иллидан не думал о том, что делает. Его тело двинулось само — пересекло хижину в два длинных шага, опустилось на колени рядом с дрожащим зверем. Его руки — ещё мокрые от дождя — потянулись к чёрной шкуре, коснулись её.
Грум не отшатнулся. Наоборот — он рванулся навстречу, вжался в Иллидана с такой силой, что едва не опрокинул его на спину. Его когти — уже серьёзные когти взрослеющего хищника, способные разорвать плоть до кости — вцепились в набедренную повязку, в кожу бёдер, во всё, за что могли зацепиться. Его морда уткнулась Иллидану в грудь, ища укрытия, защиты, чего угодно, что могло бы спрятать его от ужаса снаружи.
Четвёртая молния. Грум заскулил — тихо, жалобно, совсем не так, как подобает хищнику его размера и потенциала.
Иллидан обнял его. Он не планировал этого. Не рассчитывал своих движений. Не анализировал, какое действие будет оптимальным в данной ситуации. Его руки просто сомкнулись вокруг дрожащего тела, притягивая его ближе, создавая барьер между Грумом и миром снаружи.
Связь между ними — та, которая осталась от бесчисленных соединений цвату, та, которая существовала теперь постоянно, даже без физического контакта нервных отростков — вспыхнула ярче, чем когда-либо. Через неё Иллидан почувствовал то, что чувствовал Грум.
Страх.
Не тот страх, который был знаком Иллидану. Не тактический страх перед превосходящим противником — тот можно анализировать, превращать в план отступления или контратаки. Не страх смерти — тот можно принять, использовать как мотивацию. Не страх боли — тот можно подавить силой воли, отодвинуть на задний план ради выполнения задачи.
Это был другой страх. Первобытный. Инстинктивный. Записанный где-то в самой глубине существа, в тех слоях психики, которые формировались миллионами лет эволюции задолго до того, как появилось что-либо похожее на разум.
Гром — это хищник, которого нельзя увидеть, нельзя учуять, нельзя укусить. Он приходит из ниоткуда и ударяет без предупреждения. Он такой громкий, что заглушает все остальные звуки — а для существа, которое полагается на слух больше, чем на зрение, потеря звуковой картины мира равносильна внезапной слепоте.
Молния — это смерть, которая падает с неба. Её нельзя предсказать, нельзя избежать, нельзя от неё спрятаться. Она убивает мгновенно, без боли, без борьбы — просто есть, и потом нет. Для хищника, чьё выживание зависит от способности контролировать ситуацию, это худший вид угрозы — та, против которой нет никакой защиты.
И под всем этим — одиночество. Грум чувствовал себя маленьким. Не в физическом смысле — он уже был достаточно большим, чтобы представлять угрозу для большинства обитателей леса. Но в каком-то более глубоком смысле. Маленьким и беспомощным, как в те первые дни, когда он умирал в логове, брошенный матерью, слишком слабый, чтобы выжить. Тогда пришёл странный двуногий и забрал его, и мир стал безопасным. Но сейчас этот безопасный мир рушился под ударами грома, и даже присутствие двуногого не могло полностью заглушить ужас.
Иллидан чувствовал всё это — каждую волну паники, каждый всплеск первобытного страха. И вместе с этим он чувствовал что-то ещё: то, как Грум тянулся к нему через связь, искал его присутствие, цеплялся за него как за единственный якорь в штормовом море.
Он не знал, откуда пришло то,
