Иллидан: Страж Пандоры - Stonegriffin
Иллидан обдумал её слова. Это было странно — спрашивать у планетарного сознания, кого убить. Но в этой странности была логика, которую он начинал понимать.
Он нашёл место, где корни образовывали естественное сидение, и опустился на него. Закрыл глаза. Позволил своему разуму успокоиться, мыслям — уйти.
Сеть была здесь — и чувствовалась яснее, чем у деревни. Он чувствовал деревья вокруг, их глубокие, медленные жизни. Чувствовал птиц в кронах, суету их маленьких сознаний. Чувствовал что-то крупное в отдалении — стадо травоядных, может быть, или одинокий хищник на охоте.
«Кого?» — подумал он, направляя это не как крик, не как приказ. Как… вопрос. Открытый, без требования ответа. Просто вопрос, брошенный в бесконечность сети.
Ничего не произошло. Он ждал. Минута. Две. Пять.
Ничего. Он попробовал снова. «Кого взять? Какая смерть будет правильной?»
И тогда — не сразу, не резко, а как будто проявляясь из тумана — пришёл ответ.
Не слова. Образ.
Он увидел — хотя «увидел» было неправильным словом, скорее «ощутил» или «узнал» — старого йелло. Шестиногий травоядный, похожий на оленя, но крупнее и массивнее. Этот конкретный йелло был стар — очень стар, за пределами нормального срока жизни для своего вида. Его суставы болели. Его зубы стёрлись настолько, что он едва мог пережёвывать пищу. Его левый глаз ослеп от какой-то инфекции.
Он отстал от стада. Слишком медленный, слишком слабый, чтобы держаться с остальными. Он бродил в одиночестве, каждый день был борьбой, каждая ночь — страхом перед хищниками, от которых он больше не мог убежать.
И под всем этим — усталость. Не физическая, а какая-то более глубокая. Готовность отпустить. Принятие того, что конец близок.
Образ включал направление — северо-восток, может быть километр отсюда. У ручья, в низине между двумя холмами.
Иллидан открыл глаза. Цахик смотрела на него.
— Ты получил ответ, — сказала она. Это не было вопросом.
— Да. — Он встал, чувствуя странную уверенность. — Старый йелло. Северо-восток. Он… — он поискал слова, — …он готов.
— Тогда иди. Я подожду здесь.
Он кивнул и двинулся в указанном направлении. Йелло был именно там, где показал образ.
Старое животное стояло у ручья, пытаясь напиться. Его движения были скованными, болезненными. Слепой глаз молочно белел на тёмной морде. Рёбра проступали сквозь кожу — он явно не ел нормально уже давно.
Иллидан остановился в нескольких шагах. Йелло поднял голову, его единственный рабочий глаз нашёл фигуру охотника. Но он не побежал. Не попытался спастись.
Он просто смотрел. И в этом взгляде не было страха. Была та самая усталость, которую Иллидан почувствовал через сеть. Готовность. Принятие.
Иллидан медленно достал лук. Наложил стрелу — обычную, без яда. Это существо заслуживало чистой смерти.
Он натянул тетиву, прицелился. Йелло продолжал смотреть на него, не двигаясь.
«Прости», — подумал Иллидан. Не как формальность, не как ритуал — искренне.
И отпустил тетиву. Стрела вошла точно в сердце. Йелло вздрогнул, его ноги подогнулись, и он упал на бок. Один вздох. Второй. И всё.
Иллидан подошёл к телу и опустился на колени. Он положил руку на ещё тёплый бок животного, чувствуя, как последние искры жизни угасают в сети.
И тогда он понял, что имела в виду Цахик.
Это не было убийством в том смысле, к которому он привык. Не было отнятием жизни для собственной выгоды. Это было… освобождением. Милосердием. Частью цикла, который существовал задолго до него и будет существовать после.
Йелло страдал. Теперь он не страдает. Его тело вернётся в землю, станет пищей для других жизней. Его дух — если у животных есть дух — вернётся к Эйве.
Всё правильно. Всё так, как должно быть. Он вернулся на поляну с тушей на плечах — йелло был тяжёлым, но его тренированное тело справлялось.
Цахик сидела там же, где он её оставил, перебирая свои чётки. Она посмотрела на него, на тушу, на его лицо — и кивнула.
— Ты понял.
— Да. — Он опустил добычу на землю. — Это было… не то, что я ожидал.
— Что ты ожидал?
— Не знаю. — Он сел рядом с ней, чувствуя странную усталость — не физическую, скорее эмоциональную. — Может быть, ожидал почувствовать себя охотником. Победителем. Тем, кто взял то, что хотел.
— И что ты почувствовал вместо этого?
Он долго молчал, пытаясь найти правильные слова.
— Правильность, — сказал он наконец. — Не триумф. Не гордость. Просто… ощущение, что я сделал то, что нужно было сделать. Что я был частью чего-то большего.
Цахик улыбнулась — одной из своих редких, настоящих улыбок.
— Это и есть охота с Эйвой. Не взятие — но участие. Не победа — но служение. Ты не убил это животное. Ты помог ему завершить путь.
Иллидан посмотрел на тушу йелло. Старое, измученное тело, которое наконец-то нашло покой.
— Мой дед говорил похожие вещи, — неожиданно сказал он, вспоминая слова Тсе'ло. — Точнее, дед одного из моих учеников. Странный был на'ви, судя по всему.
— Или твой Тсе'ло придумывает вещи.
— Возможно. — Иллидан позволил себе слабую улыбку. — Но мне нравится, как звучат его фразочки — из них можно многое почерпнуть.
Они посидели ещё немного в тишине, окружённые лесом и его бесконечной песней. Потом Цахик поднялась, опираясь на посох.
— Пора возвращаться. У тебя ещё тренировка с учениками.
— После такого?
— Особенно после такого. Тело должно двигаться, чтобы разум мог переварить то, что узнал. Иначе ты застрянешь в своей голове и начнёшь слишком много думать.
— Ты знаешь меня слишком хорошо.
— Я знаю всех слишком хорошо. Это проклятие старости.
Дорога обратно заняла больше времени — туша йелло была тяжёлой, и Иллидан останавливался отдыхать каждые несколько сотен метров. Цахик не предлагала помощь, хотя, честно говоря, он и не ждал — она была слишком стара для такой ноши, и они оба это знали.
Когда они вышли на окраину деревни, их встретил Грум. Он примчался откуда-то со стороны тренировочной поляны, очевидно почуяв возвращение хозяина. Его полуслепые глаза нашли Иллидана, и он издал свой характерный звук — тот, который означал что-то вроде «наконец-то, я уже начал волноваться, где мой завтрак».
Потом он учуял тушу йелло. И звук изменился на «о, это мне?».
— Нет, — сказал Иллидан. — Это для племени.
Грум посмотрел на него с выражением глубокого предательства.
— Я принесу тебе что-нибудь отдельно. Потом.
Выражение слегка смягчилось, но осталось укоризненным.
— Избалованный зверь.
Грум фыркнул — то ли соглашаясь, то ли протестуя — и потрусил рядом, пока Иллидан нёс добычу к общинному очагу.
Вечером, когда мясо йелло было роздано и приготовлено, когда ученики
