Иллидан: Страж Пандоры - Stonegriffin
Грум шевельнулся во сне, издал тихий звук — что-то среднее между вздохом и мурлыканьем. Его хвост дёрнулся, обвился вокруг ноги Иллидана — не крепко, просто касание, напоминание о присутствии.
И Иллидан понял кое-что. Кое-что пугающее. Кое-что, с чем он не знал, что делать. Теперь у него было то, что можно потерять.
Он так долго жил без этого. Так долго выстраивал свою жизнь таким образом, чтобы у него не было ничего, что могли бы отнять. Союзники — но не друзья. Подчинённые — но не близкие. Цели — но не привязанности.
Это была защита. Броня, которую он носил не на теле, а на душе. Если тебе нечего терять — тебя нельзя ранить по-настоящему. Если ты ни к чему не привязан — ничто не может тебя сломать.
Он видел, что делает привязанность с разумными существами. Видел, как сильные воины превращались в сломленные тени после потери любимых. Видел, как мудрые правители принимали катастрофические решения, пытаясь защитить тех, кто был им дорог. Видел, как любовь становилась слабостью, которую враги использовали безжалостно и эффективно.
Он сам использовал это против других, когда нужно было. Находил то, что они любили, и угрожал этому. Или уничтожал — если угрозы было недостаточно. Это работало. Почти всегда работало.
И он поклялся, что с ним этого никогда не случится. Что он никогда не даст кому-то такую власть над собой. Что он всегда останется свободным — свободным от привязанностей, от слабостей, от всего, что делает разумное существо уязвимым.
Тысячи лет он держал эту клятву. А теперь — здрасьте пожалуйста, вот вам палулукан, одна штука.
Если с Грумом что-то случится… если он заболеет, погибнет, будет убит… Иллидан не был уверен, что сможет это легко пережить. Не в том смысле, что он умрёт — он переживал потери и раньше. Но эта мысль пугала его больше, чем любой враг. Больше, чем любая битва. Больше, чем сама смерть, которую он уже пережил один раз.
Он стал уязвимым. Снова. После того, как поклялся, что этого никогда не произойдёт. И самое странное — он не был уверен, что хочет от этого избавиться.
Гроза затихала постепенно, будто уставая от собственной ярости.
Молнии становились реже — сначала одна каждые несколько минут, потом раз в десять минут, потом совсем прекратились. Гром отступал на восток, его раскаты становились всё глуше, всё дальше, пока не превратились в далёкий, едва слышный рокот на горизонте. Дождь ослабевал — сначала до сильного ливня, потом до умеренного дождя, потом до мелкой мороси, потом прекратился совсем.
Сквозь разрывы в тучах проглянули звёзды.
Грум пошевелился на коленях Иллидана, открыл один глаз — мутный со сна, но без того страха, который был там раньше. Он посмотрел на хозяина, потом на окно, за которым уже не сверкало и не грохотало. Его ухо повернулось, ловя звуки — обычные звуки ночного леса, капель воды с листьев, далёкого крика какой-то птицы.
— Проснулся? — спросил Иллидан. Его голос был хриплым — то ли от долгого молчания, то ли от того странного звука, который он издавал раньше.
Грум издал звук — вопросительный, с оттенком недоумения. Почему он лежит на коленях хозяина? Почему хозяин сидит на полу в такой неудобной позе? И, кстати, почему так затекли задние лапы?
— Гроза, — объяснил Иллидан. — Ты испугался. Я…
Он не закончил. Что сказать? «Я утешал тебя»? «Я защищал тебя от грома»? Звучало глупо, когда произносишь вслух.
Грум, видимо, не нуждался в объяснениях. Он потянулся — всем телом, выгибая спину так, что позвонки захрустели один за другим, — и слез с колен Иллидана с тяжёлой грацией существа, которое только что проснулось и ещё не полностью контролирует свои конечности.
Иллидан попытался встать. Его ноги, которые провели неизвестно сколько времени под весом взрослеющего палулукана, отказались сотрудничать. Он не чувствовал их ниже колен — только покалывание, неприятное ощущение возвращающейся циркуляции крови. Он попытался подняться, его ноги подогнулись, и он рухнул обратно на пол с глухим стуком.
Грум посмотрел на него. Фыркнул — в этом фырканье было что-то подозрительно похожее на смех. И потрусил к своему обычному месту в углу, где свернулся клубком и закрыл глаза, явно считая инцидент исчерпанным.
— Спасибо за сочувствие, — пробормотал Иллидан, массируя ноги и морщась от боли в затёкших мышцах. — Твоя благодарность меня переполняет.
Грум не ответил. Судя по звукам, он уже снова засыпал — или делал очень убедительный вид.
Через полчаса, когда ноги наконец начали слушаться, Иллидан вышел наружу.
Ночной воздух был свежим после дождя — влажным, прохладным, наполненным запахами мокрой земли и растительности. Деревья вокруг ещё капали — редкие капли падали с листьев, создавая свою собственную музыку, тихую и умиротворяющую. Лужи на тропинках отражали звёздное небо, и казалось, что он идёт по осколкам космоса.
Он шёл без определённой цели, просто чтобы двигаться, чтобы дать телу размяться после часов неподвижности. Ноги всё ещё покалывали, но с каждым шагом это ощущение ослабевало.
Деревня была тихой — большинство её обитателей, видимо, уже спали. Только в нескольких хижинах горел свет, да где-то далеко слышались приглушённые голоса — кто-то ещё не ложился.
Он прошёл мимо хижины Ка'нина, мимо общинного очага, мимо…
— Тире'тан.
Голос был негромким, но Иллидан услышал его ясно. Он обернулся.
Лала'ти стояла у входа в свою хижину. Она, очевидно, тоже не спала — или проснулась от грозы и не смогла заснуть обратно. Её силуэт был виден в дверном проёме, освещённый слабым светом изнутри.
— Лала'ти, — он кивнул ей в знак приветствия.
— Не спится? — спросила она.
— Гроза разбудила.
— Да. — Она вышла из дверного проёма, присела на край платформы, на которой стояла её хижина. — Сильная была. Давно такой не помню.
Иллидан подошёл ближе, остановился в нескольких шагах. Их отношения за месяцы так и не стали простыми — они, вероятно, никогда не станут простыми. Но они нашли какой-то способ сосуществовать, какой-то язык взглядов и жестов, который позволял им общаться, не затрагивая болезненных тем.
— Твой палулукан, — сказала Лала'ти после паузы. — Он в порядке?
Иллидан не удивился вопросу — в деревне всё было на виду, и, вероятно, многие знали, что он завёл себе необычного питомца.
— Он боится грома, — сказал он. — Я сидел с ним всю грозу.
Лала'ти посмотрела на него — долгим,
