Иллидан: Страж Пандоры - Stonegriffin
Может быть, из памяти Тире'тана — той глубокой, инстинктивной памяти тела, которая хранила вещи, о которых разум Иллидана не имел представления. Может быть, из какой-то части его собственной души — той, которую он считал давно мёртвой, задавленной тысячелетиями войн и предательств. Может быть, из связи с Эйвой, которая подсказала правильный ответ через ту сеть, которую он только начинал понимать.
Он начал издавать звук.
Это не было пением — по крайней мере, не в том смысле, в каком он понимал это слово. Это не было и речью — никаких слов, никакого значения, которое можно было бы перевести. Это был просто звук: низкий, мурлычущий, ритмичный. Вибрация, которая начиналась где-то глубоко в груди и поднималась вверх, проходя через горло, резонируя в черепе, выходя наружу как нечто среднее между гудением и дыханием.
Звук, который говорил на языке, более древнем, чем любые слова. Языке, который понимали все существа, способные чувствовать вибрацию, слышать ритм, ощущать присутствие другого.
«Я здесь», — говорил этот звук. — «Ты не один. Я рядом. Я никуда не уйду».
Иллидан не прекращал гладить Грума по спине — длинными, медленными движениями, от головы до основания хвоста, от хвоста обратно к голове. Его руки двигались с ритмом, который соответствовал ритму звука, создавая единый паттерн: вибрация голоса, прикосновение руки, присутствие тела рядом.
Грум продолжал дрожать. Молнии продолжали сверкать за стенами хижины — вспышка за вспышкой, озаряя полумрак резким белым светом. Гром продолжал греметь — иногда далеко, раскатисто, иногда близко, оглушительно. Дождь барабанил по крыше с такой силой, что плетёные ветви прогибались под его весом, и вода начинала просачиваться в нескольких местах, капая на пол.
Но что-то менялось.
Дрожь Грума становилась менее интенсивной. Не сразу — постепенно, волна за волной. Его мышцы, напряжённые до предела, начинали расслабляться — сначала немного, потом больше. Его дыхание, которое было быстрым и поверхностным, как дыхание загнанного зверя, замедлялось, углублялось.
Иллидан продолжал свой звук. Продолжал гладить. Продолжал быть рядом.
Время потеряло значение. Он не знал, сколько так продолжалось — минуты, часы? Гроза бушевала снаружи, но внутри хижины был только он, дрожащий зверь в его руках и этот странный, древний ритуал утешения, который он совершал, не понимая, откуда знает, как это делать.
В какой-то момент — он не заметил, когда именно — когти Грума разжались, оставив дыры в ткани набедренной повязки. Его тело обмякло, навалившись на Иллидана всем своим немалым весом. Его голова опустилась, устроилась на коленях хозяина, и его дыхание стало глубоким и ровным.
Он уснул.
Гроза продолжалась ещё долго после того, как Грум провалился в сон.
Иллидан не двигался. Его ноги, на которых лежал вес взрослеющего палулукана, давно онемели. Спина болела от неудобной позы — он сидел на полу, привалившись к стене, и его позвоночник протестовал против такого обращения. Мокрая одежда, которую он так и не снял, липла к телу, и он начинал чувствовать холод — не сильный, но неприятный, пробирающий.
Но он не шевелился.
Грум спал. Его бока мерно поднимались и опускались с каждым вдохом. Его уши, которые были прижаты к голове в пароксизме страха, теперь расслабились, слегка подёргиваясь время от времени — наверное, он видел сны. Его лапы иногда дёргались, как будто он бежал во сне — преследовал добычу или убегал от чего-то.
Иллидан смотрел на него и думал. О том, что только что произошло. О том, что он сделал. О том, что он почувствовал.
Он утешил напуганное существо. Провёл неизвестно сколько времени, держа его, успокаивая, защищая от страха, с которым невозможно было сражаться. Сделал это не потому, что это было выгодно — какая выгода от того, чтобы сидеть в мокрой одежде с затёкшими ногами? Не потому, что это было частью какого-то плана — никакой план не включал пункт «утешать палулукана во время грозы». Не потому, что кто-то приказал или потому что он рассчитывал получить что-то взамен.
Просто, потому что Грум боялся. И потому что он, Иллидан, мог помочь. И потому что мысль о том, чтобы не помочь — оставить Грума одного в его ужасе, уйти в другое место, заткнуть уши, подождать, пока гроза пройдёт сама — эта мысль даже не пришла ему в голову.
Он попытался вспомнить, когда в последний раз делал что-то подобное. Когда в последний раз заботился о ком-то просто так, без скрытых мотивов, без расчёта на выгоду, без тактических соображений.
Воспоминания уходили далеко назад. Очень далеко. Туда, где он ещё был молодым эльфом, ещё не охотником на демонов, ещё не изгнанником. Туда, где мир ещё казался простым, а любовь — возможной.
Он помнил, как однажды нашёл раненого оленёнка в лесу. Его мать была убита охотниками, и он остался один, со сломанной ногой, обречённый на медленную смерть от голода или хищников. Иллидан — тогда ещё просто Иллидан, без приставки «Ярость Бури», без титулов и проклятий — забрал его, выходил, вырастил. Малфурион смеялся над ним, называл его «нянькой», но это было беззлобно, по-братски. Тиренд улыбалась и говорила, что у него доброе сердце.
Доброе сердце. Когда он в последний раз слышал эти слова, обращённые к нему?
Оленёнок вырос и ушёл в лес — вернулся к своим, к дикой жизни, для которой был создан. Иллидан провожал его взглядом и чувствовал что-то похожее на грусть, но и на удовлетворение тоже. Он помог. Он сделал что-то хорошее. Он был… кем-то, кем стоило быть.
А потом всё изменилось.
Война Древних. Предательство. Изгнание. Тюрьма. Тысячелетия в темноте, наедине со своей яростью и своими сожалениями. И медленно, год за годом, столетие за столетием, та часть его, которая умела заботиться просто так, без причины, без выгоды — эта часть съёживалась, усыхала, покрывалась коркой цинизма и горечи.
К тому времени, когда он вырвался из тюрьмы, её почти не осталось. К тому времени, когда он овладел черепом Гулдана — она была мертва. Похоронена так глубоко, что он сам забыл о её существовании.
И вот теперь — детёныш палулукана. Недоразвитый, полуслепой, боящийся грома. Существо, которое он подобрал умирающим, которое выкормил из собственных рук, которое выходил ночами, когда оно металось в лихорадке, которое терпеливо учил есть самостоятельно, ходить, охотиться.
Существо, которое смотрело на него как на центр вселенной. Которое следовало за ним повсюду, которое спало рядом каждую ночь, которое пищало от радости, когда он возвращался после отлучки.
Существо, которое только что искало у него защиты от
