Этажи. Небо Гигахруща - Олег Сергеевич Савощик
Договорив, чекист нацепил очки в тонкой оправе, которая практически терялась на его широкой физиономии, открыл лежащую перед собой папку в картонном переплете и принялся царапать грифелем желтую бумагу. Исписав половину страницы, он поднял голову и взглянул на Артема так, будто успел позабыть о его существовании.
– А вы идите, идите.
Артем встал и вышел. Только когда он закрыл за собой дверь и позволил себе наконец прочистить горло, разнося эхо по всему коридору, в мозгу засвербела внезапная мысль: а он ведь и впрямь не сразу понял, о какой именно гуманности толковал ему чекист.
Что ж ты за человек такой, Гарин, что за сердце у тебя черствое? И как ты с этим сухарем в груди собрался быть отцом?
V
– Запись номер четыре, двадцать восемь часов с начала испытаний. Интерна. Скажи, пожалуйста, что ты думаешь о своем новом браслете?
– Мне не нравится.
– Почему?
– Тяже-елый…
– Сиди ровно. А камешек в браслете тебе нравится?
– …
– Не кивай, пожалуйста, мы записываем. Говори вслух.
– Он красивый. И блескучий такой!
– Чувствуешь что-то еще?
– …
– Ты поняла вопрос? Чувствуешь что-то необычное в последнее время?
– Не знаю.
– О чем ты думаешь, когда смотришь на камешек?
– Не знаю…
– Хорошо. Иди чистить зубы и ложись в кровать.
Фрагмент записи от 12.02.93; 20:45.
У детей был собственный распорядок. Подъем и водные процедуры, утренняя гимнастика, завтрак, затем три урока, тихий час, еще три урока, физкультура, обед, небольшой отдых, выполнение домашних заданий, ужин, личное время и отбой. Иногда перед сном им разрешали послушать гимны по радио, а порой кто-нибудь из воспитательниц брал в руки толстую книгу с неоднократно подклеенным корешком и читал им вслух. О ликвидаторе Дяде Степе, который объясняет сорванцам, почему нельзя бить лампочки и мусорить в лифтах; о Тимуре и его команде, которая помогала старикам всего килоблока; и о любопытных братьях, которым так не терпелось узнать, что же происходит за гермодверью при Самосборе. Дети эти истории знали наизусть, но всякий раз слушали с каким-то благоговейным вниманием, не смея издать ни шороха.
Изначально их предполагалось содержать в условиях строжайшей дисциплины, нагружать умственно и физически, чинить жестокую расправу за малейший проступок. Воспитательницам не просто разрешалось, а прямо предписывалось их бить. Более того, существовал специальный регламент: когда бить, как – по пальцам, предплечьям, икрам, спине и ягодицам; и чем – указкой, учебником, ремнем. Но даже крикливые воспитательницы с вечно суровыми лицами и тяжелыми большими руками – лишь милые тетушки в сравнении с человеком, который всегда носил черный противогаз…
Когда стало очевидно, что такой режим не гарантирует стабильного результата, было решено ослабить тиски на нервных системах подопытных. Из наказаний оставили только порку ремнем и карцер, а воспитательницы предпочитали тратить свое время на игру в карты или перекуры у мусоропровода. Павлютин, у которого поубавилось работы, пустил процесс воспитания практически на самотек, и дети все чаще оставались предоставлены сами себе.
Чем они и пользовались, с присущей их возрасту чуткостью в один миг распознав послабления. Томик как-то умыкнул у воспитательницы папиросу, но так и не нашел, чем бы прикурить. Зато нашли те, кому он попался. Заставили прогнать через легкие половину пачки, пока пацан не позеленел лицом и не облевал себе все штаны. Желание курить у него, может, и отбило начисто, но не желание тащить в карман все, что плохо лежит.
Он отрывал пуговицы от своей рубашонки, запускал их в стену и смотрел, какая дальше отскочит. Половина при этом терялась, а другая ломалась. Он умел подтягиваться на турнике, спал только головой к изножью и ненавидел кипяченую воду, хлебал пригоршнями из-под крана, несмотря на все запреты. Он любил геометрию и отлично чертил, но часами возился над простейшими алгебраическими задачками.
Он мог бы быть самым обычным курносым мальчишкой, каких миллионы по всему Хрущу.
Интерне нравилось рисовать. Даже не так – мазать. Ее тонкий пальчик размазывал капнувшие чернила по парте, давил раскрошенный на бумаге карандашный грифель или разводил меловую муть на классной доске. Кляксы обрастали щупальцами и завитками. Этот пальчик еще никогда не удавалось отмыть дочиста. Пришлось выдать ей цветные мелки и пообещать, что если она не будет рисовать как положено – отберут. И она старательно закрасила пол в своей комнате.
Другие дети в ее возрасте рисовали родителей или друзей, на худой конец ликвидаторов или тварей Самосбора. Интерне нравилось выводить мелками стулья: на трех, четырех, пяти и даже восьми ножках, вытянутые, как кушетки, и широкие, как диваны, с высокими спинками и полочками для ног, круглые и квадратные. Она как-то призналась воспитательнице, что скамейка в учебном кабинете слишком жесткая, а табуретка в ее комнате слишком шаткая, и вот было бы здорово, появись такой стул, что будет удобный, как кровать, а то и лучше.
Ее пугал громкий скрип – не раздражал и не нервировал, а именно пугал, и, стоило какой-нибудь дверной петле взвыть чуть тоньше и протяжней, Интерна хваталась за уши и норовила расплакаться. Она стеснялась выпадающих молочных зубов – тут явно не обошлось без насмешек Томика – и прикрывала ладошкой рот всякий раз, как хотела улыбнуться. Она читала семьдесят слов в минуту и умудрялась сто раз подпрыгнуть на скакалке, не сбившись.
Она могла бы быть самой обычной белокурой девчонкой, каких миллионы по всему Хрущу.
Хоть дети и проводили немало времени вместе, близким их общение было не назвать. Томик вспоминал об Интерне, только когда ему требовалось поупражняться в остроумии или выплеснуть злобу, которую страшно выплескивать на взрослых. Интерна же быстро смекнула, что подражать старшему мальчику значило вдвое чаще получать по шее. Несмотря на частые ссоры, они не избегали общества друг друга, скорее выбирали держаться с осторожностью, будто не желая лишний раз демонстрировать свой интерес. Рисунки Интерны и ее мечты об удобном стуле – единственное, над чем никогда не потешался Томик. А она могла часами молча наблюдать, как он со всей дури лупит попрыгунчиком в жестяную обшивку гермы, или наматывает нитку на палец и ждет, пока тот начнет синеть, или собирает полую башенку из деревянных чурок для игры в городки.
– Я буду строить лифты! – делился Томик, заскучав.
– Это не похоже на лифты, лифты выглядят не так, – справедливо замечала Интерна, критически осматривая башенку.
– Глупая, это шахта! А я построю лифт, большой, как настоящая квартира, и чтобы в
