Звёздная Кровь. Изгой IX - Алексей Юрьевич Елисеев
Почему я не сделал этого? Я не размышлял об этом тогда, да и позже старательно гнал от себя этот вопрос. Видимо, просто не хотел. В самой глубине души, в том тёмном уголке, где обитают инстинкты, а не разум, я не хотел никого наказывать. Они нравились мне. Молодые, здоровые, весёлые и сильные, как сама река, давшая им жизнь. И при этом женственные, как её плавные изгибы. От обычных людей их отличала сущая ерунда: чешуя на висках да перепонки между пальцами. Что ещё желать мужчине от женщин? Жизнь, страсть и ничего лишнего. Всё остальное – от лукавого.
Сейчас, под пристальным взглядом десятков глаз, меня кольнуло острое, как игла, смущение. Я поймал себя на том, что пялюсь на них без всякого стеснения, как прыщавый подросток на картинку в запретном журнале. Краска стыда опалила щёки, и я, поспешно отвернувшись, кашлянул в кулак, делая вид, что меня чрезвычайно заинтересовал рисунок на груди Кинга.
Ришато наблюдал за этой сценой с нескрываемым удовольствием, скрестив на могучей груди руки. Его хищная ухмылка не сходила с лица. Он был режиссёром этого спектакля и явно наслаждался каждой минутой. Дана всё так же стояла по щиколотку в воде, и вода лениво плескалась у её ног, а в воздухе уже копилось напряжение – густое, тяжёлое, осязаемое, как этот проклятый туман.
Что дальше? Союз, скреплённый брачными узами? Или это лишь искусно расставленная приманка, чтобы втянуть меня в самый центр их подводного водоворота интриг и клановой вражды? Семь жён – это не союз, а клетка.
А если отказаться?
Ришато сделал ещё один шаг вперёд, почти вплотную приблизившись ко мне, и его воины, как по команде, сомкнули ряды за его спиной, превратившись в живую стену.
423.
Водяной Змей изволил ждать. Поза его была воплощением выдержки и затаённой угрозы, расслабленная поза сытого удава, который, однако, готов к мгновенному смертоносному броску. Он казался полновластным хозяином положения, этого илистого берега, этого тумана и, кажется, даже наших судеб. При этом Кинг и не думал меня торопить. Он, как истинный политик, давал своему предложению время осесть в моём разуме, пустить корни, прорасти всеми возможными последствиями. Давал мне время проанализировать и здесь было над чем подумать. Семь жён! Семь живых цепей, выкованных из плоти, крови и родственных связей, чтобы намертво приковать меня к этому озеру, к его Народу и его вязким, как донный ил, интригам.
В моей голове, в том самом пыльном, заколоченном чулане, где я хоронил то, что нельзя было исправить, шевельнулся призрак. Светлана. Её образ, выцветший от времени, как старая, забытая на солнце фотография, вдруг обрёл пронзительную, мучительную резкость. Я вспомнил её лицо и тепло её ладони в моей, вспомнил запах её волос после дождя, её смех, что мог разогнать любую, самую непроглядную тьму. Я похоронил её, а следом заживо похоронил и себя, замуровав ещё живое сердце в саркофаг из цинизма и воинского долга. И вот теперь, глядя на этих диких, пышущих жизнью речных дев, я отчётливо понял, насколько холодной, мёртвой и безнадёжной стала моя добровольная темница, которую я возвёл для себя своими же руками.
А ведь я уже чуть не наломал дров, едва не уничтожив в щепки чужие судьбы. Почти сломал жизни Хану и Фрейе, ведомый слепой, животной ревностью, которую сам себе запрещал признавать. Ледяной блок внутри меня, моя хвалёная выдержка, оказался бессилен против бушующих гормонов. Проклятая физиология… Эта слепая сила едва не раздавила тех, кто имел неосторожность оказаться рядом со мной в момент кризиса. Хватило остатков воли и разума, чтобы остановиться на самом краю пропасти. Но что дальше? Мужчине нельзя быть одному. Это противоестественно. А Восходящему, чья сила и неконтролируемые эмоции способны гнуть и ломать саму реальность, – нельзя вдвойне. Пустота внутри, всегда притягивает тьму. Она, как вакуум, жаждет заполниться, и если не заполнить её светом и жизнью, она с готовностью заполнится смертью и разрушением. Призрак Светланы нужно было наконец отпустить. Не забыть. Просто отпустить. Поблагодарить за тот свет, что она дала мне, и позволить ему стать маяком, а не могильным светлячком, пляшущим над кладбищем, где я сам себя закопаю.
Я медленно поднял взгляд на Кинга.
– Я польщён твоим предложением, Ришато, – мой голос прозвучал на удивление ровно, без единой фальшивой, дрожащей ноты.
Я взвешивал каждое слово и интонацию, как старый ювелир – драгоценный камень перед огранкой.
– Стать твоим родичем – это много больше, чем я смел ожидать от этих переговоров. Однако я – воин. Кочевник и бродяга по своей сути. У меня нет ни дома, ни крова, куда можно было бы привести сразу семь жён. Моя семья – это моё Копьё. Моя постель – в походном рюкзаке за спиной. А моя единственная верная жена – «Десница», что покоится в кобуре на моём бедре…
Это был красивый, почти благородный отказ. Отказ, который, по моим расчётам, должен был сохранить лицо нам обоим. Я предлагал ему отступить с честью, перевести разговор в более привычную плоскость военных договорённостей. Оружие в обмен на лояльность. Что может быть проще?
Ришато уже открыл рот, чтобы ответить, и я был абсолютно уверен, что сейчас услышу вежливый отказ, щедро приправленный едкой насмешкой. Но его опередил другой голос. Резкий, язвительный, пропитанный таким густым сарказмом, что, казалось, сам воздух вокруг него пошёл рябью.
– Кир не знает, – заявил Локи, делая шаг вперёд и оказываясь рядом со мной и Кингом. – Не знает всего…
Он, очевидно, оправился от первого шока, и теперь вид у него был как у карточного шулера, который весь вечер прибеднялся, а теперь решил вскрыть карты и забрать весь банк.
– Есть у этого бродяги дом. В Манаане. Превосходный особняк в Квартале Каналов. Не дворец, конечно, не Тропос, но девятнадцать комнат, кухня и даже, прошу прощения, сортир с проточной водой имеются. И этот дом, Кинг Ришато, я, Локи, отдаю
