Звёздная Кровь. Изгой IX - Алексей Юрьевич Елисеев
Я выпрямился, рука невольно скользнула к поясу, пальцы дрогнули в опасной близости от рифлёной рукояти револьвера. Жди, Кирилл. Жди сигнала. Сердце стучало в рёбра, как пулемётный затвор, но снаружи я сохранял каменное, непроницаемое лицо – главное не дрогнуть, не показать слабость перед этой стаей мабланов.
Ришато замер. Его ухмылка не угасла, а лишь растянулась шире, обнажив дёсны, бледные, как тело моллюска, вырванного из раковины. Он медленно поднял руку – лёгкий, почти небрежный жест, и вода у наших ног заколыхалась, забурлила мелкими пузырями, словно в ней проснулось нечто древнее и живое. Воины озёрников как один подались вперёд, и их шаги зачавкали по прибрежной гальке. Локи рядом со мной тихо, но виртуозно выругался себе под нос. Чор хмыкнул и, как бы невзначай, положил руку на висевший на плече гаусс-карабин.
– Союз нужно скрепить не смертью, сухопутный, – продолжил Ришато, и в его тоне проскользнула ирония, острая и ядовитая, как жало ската. – А жизнью. Мои воины знают твою силу. И твоих железок – тоже. Теперь узнай нашу плату. Дочери моей сестры… Её кровь запятнала мой род. Семь её дочерей. Они станут твоими. Бери их в жёны. Всех семерых. Ты сильный Восходящий, кровь твоя смешается с моей. Род моей сестры возродится через тебя. Позор смоется. И союз родится.
Я чуть не поперхнулся воздухом. Семь жён? Это такая фигура речи или специфическая подводная шутка? Или удар ниже пояса, куда более хитрый и подлый, чем любой фионтар… В голове вихрем пронеслись даже не мысли, а их рваные, бессвязные обрывки. Он загнал меня в угол, интриган придонный. Если я откажусь – нанесу смертельное оскорбление всему его роду и стану врагом номер один. Если соглашусь – стану одним из них, фигурой в их паутине озёрных кланов и родов, в которой я не смыслю ровным счётом ничего.
Локи за моей спиной отчётливо фыркнул.
Прежде чем я успел выдавить из себя хоть слово, из реки, словно из чрева какого-то древнего бога, поднялись и вышли на берег семь фигур, блестящих от воды, что стекала с их тел серебряными ручьями. Они были почти полностью обнажены, если не считать куцых набедренных повязок – миниатюрных, расшитых перламутром и ракушками фартучков, прикрывавших лишь самое сокровенное и оставлявших на виду атлетические изгибы бёдер и плоские, мускулистые животы. На поясах – узкие ремни с ножами в костяных ножнах да перевязи с карманами для всяких мелочей, жемчужины вплетённые в волосы, амулеты. Бусы из ракушек болтались на шеях и запястьях, исключительно для блеска, ничего не скрывая от посторонних взглядов.
Они были симпатичны – хотя нет, они были больше чем симпатичны. Спортивные, поджарые фигуры, узкие плечи, крепкие, длинные ноги с явными перепонками между пальцами, доходившими до первой фаланги. Кожа бледная, почти фосфоресцирующая, лица остроскулые, а волосы – прямые, тёмные, липнущие к плечам, разительно контрастировали с аристократической бледностью. Атлетичность, однако, не лишала их женственности. Крепкие высокие груди, крутые бёдра, узкие талии – всё это являло собой первозданную дикую красоту, неукротимую, как весенний бурный горный поток. То, что я издали принял за татуировки в форме чешуи, оказалось естественным. Некий кожный пигмент или тончайшая, вросшая под эпидермис чешуя, переливающаяся в тусклом свете тумана. А венчали этот образ фирменные метки всех потомков Кел – заострённые ушки.
Отличия от обычных женщин копились понемногу, складываясь в цельный, чужеродный образ. Здесь перепонки на пальцах, там чешуйчатый блеск на висках, здесь грация, напоминавшая не танец, а скорее нырок в бездну. И эта чужеродность не отталкивала – напротив, она притягивала, манила, как тёмный омут обещанием несметных сокровищ на дне. Они просто стояли в воде по щиколотку, вода лениво плескалась у их ног, а во мне, к моему стыду и восторгу, пробудились самые древние, самые постыдные мужские инстинкты.
Одна из семерых заметно выделялась. Она стояла впереди всех, и её серебряные локоны вились, как лунный свет на ночных волнах. Дана Быстрый Плавник. Я узнал её сразу, потому что эта речная дева ни капли не изменилась. Она пожала плечами – лёгкий, небрежный, почти мальчишеский жест, мол, я здесь ни при чём, просто стою и жду, как пассажирка на причале в ожидании речного трамвайчика. От этого движения её крепкие, упругие груди качнулись, и от этого вида у меня слегка закружилась голова. Я уставился на неё, на одно короткое мгновение напрочь забыв и о Кинге, и о дипломатии.
Я вспомнил. Их всех.
Мы познакомились с ними в то время, когда мы с Ами путешествовали… Угораздило же нас забрести в их тростниковую хижину у сонной протоки, и они, смеясь и щебеча, напоили нас каким-то зельем, что разморило разум, размыл контуры реальности, как туман размывает берег. Проснулся я с чугунной, гудящей головой, со свинцовым обручем, стянувшим виски, и с гадким чувством в душе. С одной стороны – холодная, звенящая ярость на столь бесцеремонный обман, с другой – постыдное, липкое притяжение к их дикой, необузданной красоте. В конце концов они не сделали ничего такого чего я сам бы не желал.
Картина встала перед глазами с фотографической чёткостью. Тяжёлая, воронёная сталь «Десницы» в моей руке. И Дана, стоящая передо мной на коленях на полу, устланном сухими водорослями. Дульный срез упирается в лоб Даны, а она
