Адмирал Империи – 60 - Дмитрий Николаевич Коровников
В этот момент в ухе тихо щёлкнуло переговорное устройство. Голос Кучерявенко прошептал прямо в мозг:
— Директор фон Щецин у двери командного центра. Все посты пройдены без задержек.
Птолемей почувствовал облегчение. Наконец-то. Теперь можно было переходить к главному.
— Ладно, допустим, — произнёс он, и в его голосе появилась новая нотка, которой не было раньше, — допустим, ради продолжения нашей увлекательной беседы, что случится чудо. Вы пробьётесь через орбитальные кольца. Как, я и все остальные не имеем представления, но будем так считать… Войдёте в атмосферу. Каким-то невообразимым образом доберётесь до этого бункера под землёй.
Хромцова чуть прищурилась, пытаясь понять, к чему он ведёт. В её глазах мелькнула настороженность — инстинкт опытного тактика, чующего ловушку.
— Даже в это я готов поверить, — продолжал Птолемей, наслаждаясь каждым своим словом. — Однако я никогда не поверю в то, что вы не остановитесь, узнав, что от ваших действий зависят жизни троих человек.
Лицо Хромцовой едва заметно изменилось — дрогнули веки, напряглись скулы, сжались губы.
— О чём вы?
Вместо ответа Птолемей повернулся к массивной бронированной двери командного центра — двери, способной выдержать прямое попадание ракеты — и кивнул.
Дверь отъехала в сторону с тихим шипением пневматики.
В зал вошёл барон фон Щецин. За ним двигались четыре робота — антрацитово-чёрные боевые машины, которые несколько часов назад превратили элитную охрану «Преображенского» полка в груду изуродованных тел. Их металлические корпуса перемещались с нечеловеческой плавностью, без единого лишнего движения. Чистая функциональность, облечённая в форму, лишь отдалённо напоминающую человеческую.
Несколько офицеров в командном центре невольно отступили на шаг при виде этих машин.
Но не роботы привлекли внимание Птолемея и всех остальных.
Между ними, подталкиваемые металлическими руками, шли трое.
Мужчина лет тридцати — высокий, темноволосый, с руками, скованными за спиной, и свежим синяком, расплывающимся на скуле.
Молодая светловолосая женщина с заплаканными глазами и следами слёз на щеках, прижимающая к груди маленькую девочку.
И сама девочка — лет пяти, не больше, с тёмными кудряшками и огромными испуганными глазами. Она не плакала, но цеплялась за мать с отчаянной силой ребёнка, чей мир рухнул и продолжает рушиться.
Птолемей снова повернулся к экрану.
Агриппина Хромцова смотрела на заложников, и её лицо превратилось в камень. Живой, тёплый камень, способный чувствовать, но научившийся не показывать чувств. Глаза расширились, рука вцепилась в подлокотник. Ни слова не сорвалось с её губ — только этот взгляд, в котором читалось всё, что не могли выразить никакие слова.
Птолемей внимательно и с интересом наблюдал за Хромцовой, впитывая каждую деталь её реакции. Он прекрасно помнил, как две недели назад эта женщина ворвалась на мостик «Агамемнона» во главе своих офицеров, готовая покончить с ним раз и навсегда. Помнил, как она замерла при виде маленькой девочки на его коленях — как оказалось голограммы, о которой не догадывалась. Помнил, как женщина опустила оружие, не в силах рисковать жизнью внучки.
Тогда это был блеф. Удачный блеф, который сработал. Но который также подсказал ему решение.
Пока разбитый флот отступал к «Новой Москве» после поражения от «северян» адмирала Дессе, он отправил людей на планету, где жил в то время сын Хромцовой — Олег, с женой Катей, с дочерью Машенькой. И они стали его гостями. Его страховкой и секретным оружием.
Всё это время вице-адмирал Хромцова, окунувшись в сражения, не знала, где её родные. Живы ли они. Что с ними случилось.
Теперь — узнала.
Птолемей медленно приблизился к заложникам, стоящим между роботами. Мужчина смотрел на него с такой ненавистью, что воздух между ними, казалось, потрескивал от напряжения. Женщина беззвучно плакала, прижимая дочь к груди. Машенька просто смотрела — огромными глазами, в которых не осталось слёз, только бесконечный, всепоглощающий испуг.
На экране Хромцова по-прежнему молчала. Её взгляд метался от сына к невестке, от невестки к внучке. Губы вице-адмирал сжались в тонкую белую линию.
— Не думаете же вы, что это снова голограмма? — произнёс Птолемей негромко, недовольный этим молчанием.
Она не ответила. Только продолжала смотреть.
— Если сомневаетесь — мои люди могут доказать, что они настоящие. Из плоти и крови. Правда, для этого придётся пустить эту самую кровь. Но я готов, если вы настаиваете.
Он повернулся к фон Щецину и коротко кивнул.
Директор ИСБ отдал команду бесстрастным голосом, лишённым каких-либо интонаций. Один из роботов шагнул к женщине, протягивая металлические руки к девочке.
— Нет! — голос Кати прорезал тишину командного центра. — Не трогайте её!
Олег рванулся вперёд, но скованные за спиной руки не дали ему преодолеть и полушага. Другой робот перехватил его, и металлический кулак коротко врезался в живот — без замаха, без усилия, с машинной точностью.
Мужчина согнулся пополам, хватая ртом воздух, и рухнул на колени. Катя закричала — пронзительный, отчаянный крик матери, у которой отбирают ребёнка.
Робот был намного быстрее. Металлические пальцы сомкнулись на плечике девочки и вырвали её из материнских рук одним движением, без видимого усилия, словно отбирали куклу.
Машенька закричала и заплакала, пытаясь позвать маму на помощь.
Командный центр замер.
Офицеры за терминалами уставились на эту сцену с выражением, которое Птолемей не сразу сумел распознать. Шок и отвращение от того, что они это видят. За то, что они часть этого.
Некоторые отводили глаза, не в силах смотреть на ребёнка в руках боевой машины. Другие, напротив, смотрели не отрываясь, словно не веря в реальность происходящего и словно надеясь, что это окажется кошмаром, от которого можно проснуться.
Птолемей заметил движение краем глаза. Молодой капитан у дальней консоли медленно, словно во сне, потянулся к кобуре на поясе. Его взгляд скользнул к соседу, и тот едва заметно кивнул в ответ.
Они переглядывались. Молча и быстро. И в этих взглядах читалась готовность к действию — не против врага на орбите, а против него, первого министра, против того, кто только что приказал отобрать ребёнка у матери.
Он терял их. Прямо сейчас, на глазах, терял тех, кто должен был подчиняться ему беспрекословно. Нужно было перехватывать инициативу. Немедленно.
— Итак, Агриппина Ивановна! — он повернулся к экрану, и голос его загремел на весь командный центр. — Посмотрите! Посмотрите, что вы заставляете меня делать!
Хромцова на экране не произнесла ни слова, как партизан. Только смотрела — на него, на девочку в руках робота — и в её молчании было столько ненависти, что она могла бы убить взглядом.
— Да, это
